Грехи греховные

Прошла почти неделя с дня рождения Макса, и жизнь вновь закружила нас, будто старую виниловую пластинку на максимальной скорости. Я утопал в эскизах реставрации церкви: мне снились её шпили и витражи, сплетаясь с эротическими снами, в которых, разумеется, главным действующим лицом был Макс. Он тоже был под напряжением: «Орущие Коты» репетировали к какому-то фестивалю, и я всё чаще заставал его напевающим хриплым голосом то на кухне, то в гостиной, беззаботно раскинувшимся на диване с ногами на подлокотнике. К пятнице я чувствовал себя измотанным, как после марафона, и жаждал одного — зарыться с ним в постель и забыть обо всём. Но моим планам было не суждено сбыться: дверь с грохотом захлопнулась, Макс ворвался в гостиную, как ураган: его глаза сверкали, как софиты, в руках он сжимал два билета, размахивая ими, будто только что ограбил кассу. Кожаная куртка была расстёгнута, футболка с логотипом Nirvana задралась, открывая тонкую полоску кожи над джинсами, и я поймал себя на том, что смотрю слишком пристально. — Марс, держись! — выдохнул он, плюхаясь на диван. — Билеты на The Black Keys! Завтра, центр, полный угар! The Black Keys... Их блюз-рок напоминал глоток виски в душной ночи: хриплые риффы и ритм, от которого хочется двигаться. Я отложил ноутбук, чувствуя, как его возбуждение передаётся мне, словно электрическим разрядом. Ухмыльнулся, потянув его за ремень ближе к себе. — Не слабо, котёнок, — сказал я, глядя в его сияющие глаза. Макс усмехнулся, пододвинувшись так, что его колено упёрлось в моё бедро. Его пальцы скользнули по моей руке, голос стал хриплым — с тем самым оттенком, от которого у меня всегда пробегали мурашки. — Пойдёшь? — поддразнил он, наклоняясь ближе. — Или опять будешь занудой? Я засмеялся, вспоминая наше знакомство и первую встречу в прокуренном баре, где Макс отплясывал так, словно его только что выпустили из закрытого отделения психиатрии, а потом сыпал остротами, от которых я едва не увёл его в тёмный угол. Моя рука легла ему на бедро, пальцы сжались, и он тут же подался навстречу. — Веди себя хорошо, — прошептал я, понижая голос, — или на танцполе напомню, кто здесь главный. Макс приподнял бровь, его губы дрогнули в дерзкой полуулыбке. — Это ты мне угрожаешь или соблазняешь? — хрипло спросил он, но глаза блестели: он уже был в игре. Я наклонился, почти касаясь его губ, и прошептал: — А ты как думаешь? Он тихо рассмеялся, и в его взгляде мелькнула искра, как будто он уже предвкушал то, что я мог бы затеять. — Ну всё, мне стрёмно, — сказал он, но его колено продолжало прижиматься к моему, а голос дрожал от смеха. Я отстранился, заметив лёгкую тень разочарования в его взгляде, и покачал головой. — Расслабься. Концерт, The Black Keys, без... фокусов. Пока. Макс фыркнул, но его улыбка стала шире. Он откинулся на спинку дивана, всё ещё сжимая билеты, и заговорил без умолку, рассказывая, как достал их через знакомого, а я старался не слишком явно смотреть на то, как его джинсы подчёркивают всё то, что я в нём особенно ценил. Вечер субботы ворвался в нашу квартиру с гулом города за окнами, будто весь мир затаил дыхание в ожидании выступления The Black Keys. В комнате царил лёгкий беспорядок: одежда на кресле, цепочка на столе, пара пустых жестяных банок у дивана. Я натянул чёрную футболку, потёртые джинсы и кожаную куртку, ощущая, как возвращается дух тех времён, когда мы с Максом только начинали встречаться — те бессонные ночи, когда всё было новым, зыбким, обжигающим. Макс крутился в комнате, напевая хриплым голосом «Tighten Up». Его движения были резкими, будто он и вправду был на сцене, а футболка с рваным логотипом The Black Keys едва прикрывала упругий живот, когда он наклонялся за ремнём. Узкие джинсы подчёркивали его бёдра, а браслет с надписью «хороший мальчик» поблёскивал на запястье, будто это был девиз, брошенный миру в лицо. Я прислонился к дверному косяку, скрестив руки, и поймал его взгляд. — Это что, всем хвастаться собрался? — спросил я, кивнув на браслет, стараясь придать голосу лёгкую насмешку. Макс замер, его глаза сверкнули, и он шагнул ко мне, сокращая расстояние до предела. Его грудь почти касалась моей, тепло тела ощущалось даже сквозь тонкую ткань, а губы дрожали от едва сдерживаемого напряжения. Он заглянул мне в глаза, его голос стал ещё ниже: — Пусть видят, что я хороший мальчик, — прошептал он, почти касаясь моих губ, — только не чей. Я сглотнул. От его слов жар волной прошёл по позвоночнику, оседая глубоко внутри. Этот человек знал, как затронуть во мне каждую струну. Я схватил его за талию, пальцы впились в кожу над джинсами, притягивая ближе. — Макс, ещё слово, и мы никуда не пойдём. Он рассмеялся — звонко, дерзко, как металлический удар цепей, — и, оттолкнувшись от стены, схватил меня за руку и потянул к двери. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, ухмылка — чистый вызов. — Шевелись, а то без нас начнут! Но у самой двери он вдруг остановился. Развернулся ко мне. Его взгляд смягчился, в нём появилась странная уязвимость. Он шагнул ближе, сжал ткань моей куртки, которая едва слышно заскрипела под его пальцами. — Ты ведь знаешь? — произнёс он негромко, дрожащим голосом. — Только для тебя я такой. Мой самоконтроль треснул... Я прижал его к стене, руки сомкнулись на его бёдрах с такой силой, что он охнул, его тело отозвалось, подаваясь навстречу. Мои губы накрыли его в стремительном поцелуе, язык скользнул внутрь, вырвав у него тихий стон. Его пальцы зарылись в мои волосы, тёплые, и он прижался ко мне так, будто пытался слиться в одно целое. Я заставил себя отстраниться, тяжело дыша, и, упираясь лбом в его, прорычал: — Макс, так мы до концерта не доберёмся. Он усмехнулся, румянец окрасил его щёки, а в глазах сверкнула смесь смущения и дразнящей радости. Он одёрнул футболку, бросил на меня дерзкий взгляд и толкнул дверь: — Поехали, плохой мальчик. Мы вывалились на улицу. Вечерний воздух был прохладным, со вкусом предвкушения и неуловимой свободы. Мой байк стоял у подъезда: чёрный корпус ловил блики фонарей, будто зверь, готовый к прыжку. Я кинул Максу шлем, он поймал его с лёгкой ухмылкой. Его волосы растрепались, когда он надел шлем, придавая ему тот самый отчаянно-рокерский вид. Он сел позади, обвив меня руками за талию. Его пальцы сжались чуть крепче, чем следовало, а тепло его тела пробивалось даже сквозь куртку. Я завёл двигатель. Рёв мотора заглушил всё, кроме собственного пульса, и мы вылетели в ночь — к стадиону, где The Black Keys уже готовились покорить толпу. Ветер хлестал по лицу, огни города расплывались в цветные полосы, а Макс прижимался ко мне всё крепче, его пальцы скользили вдоль боков, сдержанно, почти неуловимо, но каждый жест отзывался внутри, как вибрация на струне. Мы припарковались у стадиона, и гул мотоцикла уступил место гулу толпы. Свет прожекторов разрывал ночь, в воздухе витали запахи пива, дыма и адреналина. Макс соскочил с байка, держа шлем в руке. Он провёл по растрёпанным волосам пальцами, и браслет на запястье блеснул в свете фонаря. Что-то сжалось у меня под рёбрами: предчувствие, что этот вечер окажется интересней, чем просто концерт. — Ну что? — спросил он, с той самой своей дерзкой улыбкой, пробираясь к входу. — Веди себя хорошо, — ответил я, понизив голос. Моя рука скользнула по его пояснице, слегка сжав её, как предупреждение. Макс хихикнул, толкнул меня плечом и нырнул в толпу. Мы проталкивались ближе к сцене, среди множества людей, чьи лица светились в ожидании. The Black Keys вышли на сцену под взрыв оваций, и голос Дэна разрезал воздух, запевая Lonely Boy. Макс поднял руки, вторя ему, его голос сливался с музыкой, движения были свободны, напоминали танец на грани выступления. Я стоял рядом, с пластиковым стаканом в руке, и не мог отвести взгляда. Он был в своей стихии: его лицо раскраснелось от жара, глаза блестели, ловя каждый всполох света. Мы пили, подпевали, кричали, теряясь в общем ритме. Макс становился всё смелее — в движениях, в прикосновениях. Он незаметно приблизился, его плечо прижалось к моему, жар его тела ощущался даже сквозь ткань. Его рука скользнула по моему бедру, остановилась у шва джинсов, задержавшись там чуть дольше, чем принято. Он взглянул на меня, и на губах его дрогнула наглая, знакомая улыбка. — Что, просто танцую, — сказал он, наклоняясь ближе, чтобы перекричать музыку, но его ладонь двинулась выше, почти касаясь самого напряжённого места. Я сдержал дыхание, жар пробежал по телу. Его жесты были едва заметны для окружающих: люди прыгали, пели, никто не обращал внимания, но я ощущал каждый его палец, будто он касался открытой кожи. И он не останавливался. Во время Howlin’ for You Макс повернулся ко мне лицом, его бёдра задели мои, движения стали медленнее, увереннее. Его рука уже скользила ниже, исследуя, дразня, вызывая огонь под кожей. Он наклонился и прошептал: — Не тянет? Голос его был хриплым, дыхание обжигало. Пальцы сжали моё бедро, так близко, что я невольно вздрогнул. Моя кровь пульсировала под кожей, но я всё ещё держался. Он знал, что делает, и делал это мастерски. Когда заиграла Gold on the Ceiling, он приблизился настолько, что наши тела слились в движении. Его бёдра тёрлись о мои, и уже не было сомнений в том, что он играет, разгоняя меня до предела. Рука его скользнула по внутренней стороне бедра, губы вновь оказались у самого уха. — Слабо ответить? Я сжал кулак, ощущая, как терпение тает, как лёд под солнцем. Его запах, смесь кожи, тепла и парфюма, бил в голову, его касания стирали границу между музыкой и телом. Он не отступал, и я знал: ещё миг — и… Когда Little Black Submarines наполнила стадион, Макс прижался ко мне так плотно, что не оставалось ни пространства, ни мыслей. Его ладонь скользнула между нашими телами и сжала меня сквозь джинсы. Я резко выдохнул — не от боли, от напряжения. Джинсы показались невероятно тесными. — Думаешь, это просто так сойдёт? — прорычал я, схватив его за запястье и наклоняясь к уху. Макс хмыкнул, его тело оставалось рядом. — Так что, слабо? Этого было достаточно. Я не выдержал. Толпа гудела, свет мигал, музыка сотрясала воздух — но мы уже были в другой реальности, вычлененные из неё, в собственном ритме, в котором кроме нас двоих не существовало никого. Я развернул Макса, прижал его спиной к себе, словно в танце, но сдержанность была лишь иллюзией. Моя рука скользнула к его джинсам, пальцы нащупали молнию. Его дыхание стало неровным, но он не отстранился, наоборот, подался ближе, его тело было горячим, уступчивым. — Хороший мальчик, — прошептал я, расстёгивая молнию. Моя ладонь скользнула внутрь, сквозь ткань, сжала, и он тихо охнул, откинув голову на моё плечо. — Марс… — выдохнул он, голос дрожал, но никто не обращал внимания. Мы растворялись в толпе, но были отдельно от неё. Я сжал его член крепче, двигаясь медленно, в такт хриплому биту. Его бёдра отозвались движением, дыхание стало прерывистым. Я прижался губами к его шее, где бешено бился пульс, и прошептал: — Тихо. Не хочешь же, чтобы все узнали, что мы тут делаем? Макс тихо рассмеялся, но руки его вцепились в мои бёдра, крепко, требовательно. Его тело дрожало, кожа была натянутой от напряжения, от желания. Я чувствовал, как он приближается, всё его существо отзывалось на каждое движение моей руки. — Марс… — почти простонал он. — Давай, кончай, мой хороший мальчик. Покажи мне, какой ты послушный... И я ускорился, сжимая и отпуская его член и гладя головку круговыми движениями, пока его тело не содрогнулось и теплая волна не разлилась под моими пальцами. Я обнял его, удерживая, пока он тяжело дышал, прижавшись ко мне. Толпа кричала, свет ослеплял, а The Black Keys продолжали свой сет, не зная, что в самом сердце зала только что случилось нечто безмолвно дикое. Я застегнул его джинсы, повернул к себе, поймал его взгляд. Щёки его пылали, глаза блестели, губы дрожали в полуулыбке. — Нечестно, — хрипло произнёс он, но в голосе звучал смех. — Дома восстановим справедливость, — ответил я, склоняясь к его уху. Он тихо хихикнул, толкнул меня плечом и вновь растворился в толпе, словно ничего не произошло. А я смотрел на него, ощущая пульсацию в пальцах, где только что было его тепло, и знал, что вечер только начинается. Концерт подошёл к финалу, но Макс всё ещё был на пике. Его голос сел от выкриков, глаза сверкали, и даже походка была иной — лёгкой, танцующей. Мы вышли к байку, он напевал Lonely Boy, футболка прилипла к телу, цепочка на джинсах звенела в такт его шагам, и я не мог оторвать взгляда. Он словно жил в музыке даже после того, как она смолкла. — Ну что, домой? — спросил он, бросая взгляд через плечо. — Шевелись, — тихо ответил я и бросил ему шлем. Он поймал его, усмехнулся и сел сзади. Я завёл двигатель, рев мотора прокатился эхом по ночным улицам. Макс прижался ко мне, и на этот раз сильнее, чем прежде. Его ладони скользнули под мою футболку, исследуя кожу живота, то сжимая, то лаская. Он наклонился, дыхание коснулось шеи, губы едва прикасались, и я чувствовал, как дрожь пробегает по позвоночнику. Джинсы становились теснее, я стиснул руль, сдерживая желание остановиться прямо сейчас. На подземной парковке стояла тишина, нарушаемая лишь эхом наших шагов. Макс снял шлем, его волосы упали на лоб. Он шагнул ко мне, без слов, и поцеловал: жадно, жарко, с привкусом пива, адреналина и чего-то невыразимо личного. Я прижал его к стене, мои руки подняли его запястья, прижали их к холодному бетону. Одна ладонь скользнула под его футболку, нашла грудь, сжала, потом ущипнула сосок. Он выгнулся, дрогнул. — Не хватило тебе сегодня общественности? — прорычал я, касаясь мочки его уха языком. Макс хмыкнул. — Три часа ночи, Марс. Кто нас тут увидит? Он вдруг развернулся, ловко вывернулся из моих рук и прижал меня грудью к стене. Тело его было горячим, твёрдым, дыхание билось у шеи. — Теперь твоя очередь на общественность, — прошептал он. Я рассмеялся глухо: — Неожиданный поворот. Он не стал ждать. Его пальцы ловко расстегнули мои джинсы и спустили их вниз, до колен. Я опёрся лбом о холодный бетон, чувствуя, как его тепло прижимается ко мне сзади. Он облизал пальцы — медленно, демонстративно — и без лишних церемоний проник внутрь. Движения были уверенными, решительными. Его дыхание участилось, и я услышал, как он выдохнул с тихим, сдержанным стоном, будто не мог сдержать собственного возбуждения. — Чёрт, Макс, — выдохнул я, бёдра невольно дёрнулись. — Если ты будешь так стонать, можешь хоть на площади меня трахать. Он усмехнулся, но пальцы не прекратили своих медленных, выверенных движений. Я потянулся назад, нащупал застёжку его джинсов, мои пальцы дрожали от нетерпения. Он поддался, позволив мне помочь, и его возбуждение оказало на меня почти оглушительное действие. — Давай быстрее, — прорычал я. — Весь вечер только об этом думал. Он не заставил ждать. Вошёл резко, одним размашистым толчком. Я втянул воздух сквозь зубы, чувствуя, как напряжение раскаляется. Бетон холодил кожу, но его жар охватывал всё. Макс начал двигаться: размашисто, ритмично, каждый толчок был отточен, будто он знал, что я не выдержу долго. Его рука обхватила мой член, сжала, двигаясь в такт движениям бёдер. Я напрягался, с каждым толчком всё ближе к грани. — Такой горячий, Марс, — прошептал он мне на ухо. Его голос был хриплым, с вибрацией, которую невозможно было игнорировать. — Хочешь, чтобы я в тебе кончил? Я не ответил, только застонал. Он продолжал, его пальцы обволакивали, дразнили, вели к краю. — Кончи для меня, — выдохнул он. — Хочу чувствовать, как ты сдаёшься. И я сдался. Его слова, его движения, его тело, настойчивость — всё слилось в одно. Волна наслаждения заставила меня выгнуться, подставляя задницу для члена Макса, и я кончил, уткнувшись лбом в холодную стену, сдавленно рыча. Макс продолжал, толчки стали короче, жаднее, дыхание срывалось, и в какой-то момент он застыл, прижавшись ко мне всем телом, низко простонав, заполняя меня горячей спермой. Мы остались так: оба тяжело дыша, прижавшись друг к другу, скрытые полумраком, спрятанные бетонными стенами от чужих глаз, но оглушённые собственным близким, сотрясающим звоном внутренней тишины. Макс первым отстранился. Его ладони скользнули по моей спине, медленно, почти нежно. Он хихикнул, всё ещё запыхавшись, но в этом смехе не было легкомыслия, только дрожь удовлетворения и послевкусие чего-то настоящего. — Ну что, не зря на концерт сходили? — хрипло спросил он, застёгивая джинсы. Я повернулся к нему, поймал его взгляд: в нём ещё плескалось что-то дикое, искрящееся. — Однозначно, — ответил я, притянув его за футболку и легко прикусив нижнюю губу. Он улыбнулся, толкнул меня плечом, и мы, уже молча, пошли к лифту. Его рука легла мне на поясницу — почти случайно, но от этого жеста в груди стало теплее. Он не делал вид, что ничего не произошло. И не делал вид, что это что-то значило больше, чем момент. Но мы оба знали: это был вечер, который останется с нами.