Грехи греховные

Ноябрь окутал город холодными объятиями, недели скользили мимо, как тени за окном. Репетиции группы Макса, на которых я периодически присутствовал, редкие встречи с Линой и их родителями — всё это стало частью нашей будничной жизни, и я ловил себя на мысли, что привыкаю к жизни с Максом, к его голосу, к его улыбке, к звуку его шагов голыми ступнями по холодному полу… Однажды вечером, когда он стоял у окна, напевая что-то себе под нос, я подошёл сзади, мои руки обняли его талию, и я прижался губами к его шее: — Давай сбежим сегодня вечером: ты, я и немного приключений. Он повернулся, и его глаза, глубокие и тёплые, встретились с моими, уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке. — Неужели в городе затеяли концерт, о котором я не знаю? — его голос звучал наигранно удивлённо. Я рассмеялся, тепло его тела проникало сквозь ткань моей рубашки. — Ничего такого. Я спланировал вечер. Проведем его как двое скучных взрослых. С акцентом на скучных? — Я покачал головой, и мои пальцы скользнули по его плечам. На улице было холодно, дыхание рисовало белые узоры в воздухе. Мы шли по вечернему городу, изредка касаясь пальцами друг друга. Это было похоже на неозвученную игру… Мы добрались до кинотеатра: небольшого зала с потёртыми красными креслами, где воздух был пропитан запахом горячего масла и лёгкой сыростью старых стен. В зале мы были практически одни... Я взял нам пакет попкорна, тёплый, солёный и хрустящий, и мы сели в полумраке, на экране мерцала реклама. Но название фильма обещало как минимум мурашки. Только что вышедший на экраны «Маяк ужаса»... По какой-то причине мы решили, что сегодня самое время посмотреть фильм ужасов. Было на самом деле жутковато. Это была история заброшенного маяка про призраков моряков. Не могу сказать, что я очень люблю этот жанр или что меня легко напугать, но пару раз моё сердце сжалось, когда очередная тень метнулась на экране, её очертания были очень уж реалистичные. Макс тихо хихикнул, его плечо вздрагивало от смеха. — Ты сам-то не лучше, — прошептал я, наклонившись к нему. Моё дыхание коснулось его уха, и он улыбнулся. Но настоящая магия случилась, когда из тени выпрыгнула кошка: Макс подпрыгнул на кресле, пакет с попкорном выскользнул из его рук, и зёрна разлетелись по проходу, раскатываясь в разные стороны, как мелкие жемчужины. Он захихикал, собирая рассыпавшееся зерна. — Пугливый ты мой, даже кошка тебя пугает, - хмыкнул я, помогая ему убирать бардак с пола. — Молчи уж, — пробормотал он, бросив в меня горсть попкорна. Адреналин всё ещё гудел в венах, когда мы вышли на улицу. Холодный воздух обжигал кожу, накрапывал мелкий дождик, мы прошли вдоль набережной и оказались в ресторане: небольшом, с приглушённым светом, большими дубовыми столами и пропитанным ароматом специй воздухом. Мы долго дискутировали о выборе блюда и в итоге сошлись на самом безумном пункте всего меню — фаланги краба в глазури из чёрного чеснока и манго, поданные с муссом из фиолетового картофеля и хрустящими цветами кабачка. Тарелка появилась перед нами очень быстро, и она была похожа на произведение искусства: нежное мясо краба блестело под глазурью, тёмное золото чёрного чеснока переплеталось с оранжевым манго, мусс был похож на бархат, а цветы добавляли экзотическую нотку. Я взял первый кусок, и фейерверк впечатлений взорвался во рту: сладость манго ласкала язык, землистый чёрный чеснок делал вкус невероятно глубоким, а сливочный мусс смягчал всё это, оставляя послевкусие, от которого хотелось петь. Макс сначала наблюдал за моей реакцией и только потом решился попробовать. Его лицо скривилось в смешной гримасе... — Это не попкорн, это точно, — сказал он, и я рассмеялся, чувствуя тепло в груди. Мы ели не торопясь... Я смотрел на Макса, его профиль в свете свечей казался мягким, почти нереальным. Идеальным... — Детство? Детство у меня было весёлое, — ответил он на мой вопрос, слегка улыбаясь. — Я был вроде не дурак, учился неплохо, но особо никогда не напрягался. Сидеть за книгами, учить что-то наизусть — это была не моя стихия. Я кивнул, представляя Макса беззаботным подростком, и улыбнулся. Мои пальцы слегка коснулись его руки... — А что было твоим? — спросил я. — Кроме очевидного? — хмыкнул он в ответ. — Кхм… В школе меня частенько отправляли драить парты, я их от скуки постоянно изрисовывал. Шутил над учителями, ну там, знаешь, клёпки на стульях и всё такое. Любил это дело. Я рассмеялся, его слова нарисовали образ, который не очень клеился с его нынешним образом хотя и хулиганистого, но очень чуткого и нежного Макса. — Как же ты выживал, если так не любил школу? — поинтересовался я. — Каникулы спасали, — продолжил он, широко улыбаясь. — Почти всегда у деда в деревне. Там я, правда, тоже бедокурил: обдирал колени, лез куда не надо. С сеновала падал, пытался крылья из картона слепить, думал, полечу. Прикинь! Мозги, похоже, у меня картонные были. Я покачал головой, представив его детскую отвагу, и тихо сказал: — Ты точно был неугомонным. — Ещё бы, — кивнул он, его голос дрогнул от смеха. — И черемуху воровал у соседей. Старуха-соседка с метлой за мной гонялась, а я удирал. Весело было. Как только её муж солью в задницу ни разу не попал?! Его рассказы наполнили моё сердце... Моё детство было совсем другим: полным правил и запретов. Но я поймал себя на мысли, что сейчас, сидя в этом ресторане, с этим человеком, слушая его голос и смех... я счастлив. Я протянул руку, мои пальцы нашли его. — С тобой даже скучные вечера превращаются в чудо, — прошептал я. Он посмотрел на меня, улыбка на мгновенье исчезла с его лица, но на губах тут же появилась другая — мягкая, тёплая. Мы вышли на улицу, холодный ветер обвил нас, как невидимая ледяная шаль. Мы гуляли по променаду под огнями фонарей, отражавшихся в лужах. Рука Макса то касалась моей, то ускользала... Он рассказывал о его первых попытках выступлений. — Первый раз я выступал в школе… спел что-то дурацкое, кажется, даже блатное, и пел так самозабвенно, что поскользнулся и рухнул со сцены. Сломал ногу, прикинь! И заодно и школьный рояль. Учителя носились в панике, а я лежал и думал, как бы поскорее сбежать. Я расхохотался, представляя себе всю эту ситуацию и его юное лицо, искажённое болью и смущением. — Ты катастрофа местного назначения, — сказал я. — Сам такой, — он толкнул меня локтем, смеясь вместе со мной. Улицы вокруг опустели, холод гнал людей по домам, мы были практически одни в этом холоде. Тишина обволокла нас, лишь шорох листвы нарушал покой. Мы шли по пустынному променаду, когда Макс внезапно замедлил шаг, его голос дрогнул: — Почему мы давно не были в охотничьем домике? Я остановился, мои ноги словно приросли к земле, а он, не заметив сразу, сделал ещё пару шагов, прежде чем обернулся. Он тепло рассмеялся, заметив моё замешательство. — Я напугал тебя этим вопросом? — спросил он. Притянув Макса к себе, я обнял его, и мои губы нашли его. Он на мгновение ответил, а потом отпрянул и возмутился, его голос был мягким протестом: — Мы же в общественном месте… Но вокруг не было ни души, только ветер и тьма, и я проигнорировал его слова, мои губы всё ещё ощущали его вкус. Я отстранился слегка, мой голос стал хриплым: — Неужели ты так жаждешь снова туда попасть? В охотничий домик? Он прикусил губу, его щёки порозовели, и я увидел, как нелегко даётся ему это признание. — Это очень странно, что мне нравится, когда ты делаешь мне больно? И ещё больше, когда ты заставляешь меня подчиняться и играть по твоим правилам? Я звучно втянул воздух, его слова ударили по нервам, разжигая тепло внизу живота, в голове помутнело... Это признание отозвалось в моем теле сильнее, чем я сам того ожидал. — Не знаю, странно ли это, но ты прекрасно можешь сейчас почувствовать, как я к этому отношусь. Он рассмеялся, теперь уже легко: — Стояк твой не почувствовать невозможно. Лучше бы ты трахнул меня, а не мою ногу. — Мы поедем в охотничий домик очень скоро, — прошептал я, — возможно, в ближайший выходной. Но не сегодня. Ты нетрезв. Он удивлённо вскинул брови: — И в чём проблема? — Это моё правило: никогда не входить в этот мир даже в минимальном опьянении, — ответил я серьезно, глядя Максу в глаза. Он согласно кивнул: — Кажется, у меня появился повод совсем отказаться от алкоголя. Я шлёпнул его по заднице и улыбнулся. — Это слишком грандиозные планы. И чтобы их предотвратить, предлагаю прямо сейчас отправиться в «Каракатицу». Перед входом в бар я бросил взгляд на Макса: его тёмный свитер с воротничком рубашки под ним, как и моя рубашка, очень контрастировал с привычной тут атмосферой. Благо хотя бы галстук давно покоился в кармане... Мы были чужаками здесь, слишком прилизанные, слишком далекие от кожаных курток и рваных джинсов, но это лишь добавляло нам лёгкой дерзости, и я заметил, как его губы дрогнули в улыбке, когда наши взгляды встретились. Двери клуба распахнулись, и нас окутало тепло, тяжёлое от запаха бензина, табачного дыма и старого пива. Нас встретили громкими возгласами. Кое-кто вспомнил Макса, его выступление несколько недель назад. Мы расселись за длинным деревянным столом, который видал лучшие времена. Парни были уже слегка нетрезвыми, оттого более громкими, чем хотелось бы. Но зато привычно веселыми. Ник, коренастый малый со шрамом через бровь, хлопнул кружкой по столу так, что пена плеснула на его пальцы. Он смахнул влагу с руки и вытер пальцы о куртку: — Мы тут трындец вспомнили, как тогда под ливнякой с пятихатки гнали, три года назад. Помнишь, Марс? Грома чуть по асфальту не размазало! Я откинулся на спинку стула, отдаваясь нахлынувшим воспоминаниям: — Ага, помню. Дождь хлестал как из ведра, а Гром, красавчик, на своём «Харлее» выёживался, мол, «похер, ща всех порву». А потом — херак, в повороте его занесло, чуть в столб не впечатался. Гром, сидящий напротив, заржал, его борода затряслась, и он ткнул в меня кулаком в плечо. — Да ты сам-то ни грамма не лучше, Марс! Забыл уже, как твой тачан тогда заглох посреди трассы, и ты голосил, как за жопу укушенный, пока мы тебя вытаскивали! — Ага, а потом ещё и штрафан словили, потому что кто-то, — Ник ткнул пальцем в меня, — забыл права дома. Я расхохотался. Сейчас вспоминать ту поездку было весело, но только потому, что мы сидели в баре, под крышей и в тепле, а не где-то на трассе, без связи, без понятия, где находимся и еще к прочим радостям насквозь мокрые. Макс слушал внимательно, но было заметно, что чувствует он себя не в своей тарелке. Я подмигнул ему, и он тепло улыбнулся в ответ. Разговор закрутился дальше, байкеры вспоминали, как в ту ночь мы прятались от копов в заброшенной заправке, как Гром пытался завести байк, в котором, как выяснилось позже, закончился бензин, а я, промокший до нитки, орал, что больше никогда не поеду, не зная, куда они едут. Потом вспоминали другие поездки, другие приключения и провалы. Я даже и не предполагал, что мы так часто попадали в передряги. Мы хохотали до коликов в животе. Но наш смех оборвался, когда Макс, разворачиваясь с кружкой в руке, врезался в здоровенного байкера, который нёс несколько пивных стаканов. Пиво хлынуло на Макса и еще больше на чужака, липкая пена тут же пропитала одежду, оставляя тёмные пятна. Макс замер, его лицо вспыхнуло, щёки порозовели, и он быстро заговорил: — Прости, чувак, это моя вина. Давай я оплачу новое пиво. Но байкер только оскалился. Его глаза налились кровью, он был явно не трезв, а, возможно, даже употребил чего поинтереснее. Его голос гремел, перекрывая музыку: — Одним пивом, сука, не отделаешься! Макс растерялся, распахнув глаза, и он отступил на шаг, едва не споткнувшись о стоявший за ним стул. Я шагнул вперёд, закрывая его собой. Я посмотрел чужаку в глаза, мой голос был холодным как сталь: — Ты берега не попутал, чувак? Он фыркнул, его кулак сжался так, что костяшки побелели. — Ты типа кто такой вообще? Я медленно расстегнул манжеты рубашки, закатал рукава выше, обнажая вены, проступавшие под кожей. — Это что, твой нижний, что ты за него так впрягаешься? — рассмеялся он ядовито. Уголки моих губ дрогнули, и мой голос стал тише: — Вертикальный. А ты, я погляжу, нюх совсем потерял. Рядом возникли Ник и Гром, их тени легли на нас, тяжёлые, как грозовые тучи. — Ща поможем найти берега, чувак, - прогремел голос Грома. Ник размял костяшки: — И нюх заодно. — Пошёл ты нахер, и все вы! — чужак выругался и ретировался, растворившись в толпе. Ник сплюнул, его голос был раздражённым: — Бля, такой тусняк сорвался. Гром заржал, его смех тут же разрядил обстановку. Он хлопнул Макса по плечу, едва не сбив его с ног: — С меня пиво, если ещё раз на драку напросишься. Макс стоял хмурый, его дыхание было тяжёлым... Ник уже успел принести новую порцию пива, грохнул кружки об стол, расплескав половину содержимого, и толкнул Макса локтем в бок: — Не ссы, мы своих в беде не оставляем. Макс приподнял бровь, принимая кружку пива. Гром положил на него руку, его пальцы сжали чуть сильнее, чем надо бы: — Если вон он за тебя впрягается, то и мы. У нас тут такие правила, пацан. Мы вернулись к разговорам о прошлых приключениях, забыв о неприятном инциденте так же скоро, как он нарисовался. Только Макс почти перестал улыбаться. Я решил, что он просто непривыкший к таким ситуациям, которые в байкерской среде были абсолютной нормой. Но чтобы не травмировать его психику еще больше, я сказал, что устал, и, распрощавшись, мы поехали домой. Нам пришлось вызывать такси... Всю дорогу домой Макс молчал, глядя в окно, и я решил его не трогать. Но лишь стоило нам переступить порог лофта, как он тут же заговорил. — Зачем ты полез за меня заступаться? Я замер, едва сняв одну туфлю. Я не сразу понял, в чём дело, а потом хмыкнул: — Макс, у байкеров свои понятия. Я бы так за любого из своих впрягся. Если ты не заметил, то за тебя вступился не только я. Макс, мы всегда так поступаем, своих не бросаем. Это норма. Он вздохнул, облегчение скользнуло по его лицу, его глаза смягчились, и он тихо сказал: — Ну то есть во мне ничего особенного. Я подошёл ближе и уткнулся лицом в его шею, втягивая его запах — смесь пива, холодного воздуха и его кожи. — Я с удовольствием покажу тебе, насколько ты особенный, — произнёс я, касаясь его шеи губами. Потом опустился на колени, мои глаза нашли его, и я ухмыльнулся, расстёгивая ширинку на его брюках: — Твоим удовольствием.