Грехи греховные

Поезд лениво покачивался на рельсах и уносил нас с Максом прочь от заснеженных просторов, где остался особняк, полный воспоминаний. Я выкупил все купе, потому что не хотел целые сутки делить тесное пространство с чужими людьми. Даже мысль о посторонних голосах за стенкой казалась невыносимой. Внутри пахло старой тканью обивки, лёгким ароматом чая и едва уловимым запахом железа, который пропитал стены. За окном мелькали поля, укрытые белым покрывалом, ели гнулись под тяжестью снега, а бледное и чистое небо переливалось розовыми и оранжевыми бликами заката. Особняк оставил во мне глубокий след. Я не мог перестать думать о нём и рассказывал Максу о своих впечатлениях. Старинные дома всегда были моей страстью: именно из-за них я стал архитектором, и этот особняк оказался мне особенно дорог. Массивные брёвна, потемневшие от времени и испещрённые глубокими трещинами, хранили память столетий. Их шероховатая текстура казалась тёплой под пальцами, несмотря на холод. Окна, затянутые паутиной, всё ещё держали резные рамы, которые скрипели от ветра, словно шепча о прошлом. Полы из широких досок отзывались глубоким гулом под каждым шагом, будто дом рассказывал свои истории. Запах сырости, смешанный с дымом камина, окутывал словно дыхание прошлого. Потолочные балки хранили следы десятков и сотен вечеров, когда старые свечи освещали эти стены. Дом был живым, с душой, которую я ощущал в каждом уголке, и я уже представлял, как верну его былую красоту, сохранив каждую трещину как шрам с историей. Макс тоже был в восторге, особенно от книг, которые теперь лежали в его рюкзаке, завёрнутые в мягкую ткань, чтобы не повредить хрупкие страницы. Их запах — запах старой кожи, пыли и выцветших чернил — манил его. Я видел, как его глаза блестят, когда он говорил о них, представляя, как эксперты будут рассматривать эти страницы и касаться старославянских букв. Мы сидели друг напротив друга, и смех время от времени разрывал тишину, отражаясь от стен купе. — Представь, как было бы жить в этом особняке или в каком-то похожем, — сказал я. — Тишина, свежий воздух, камин, горячий чай… — Ага, и никакого интернета, — улыбнулся Макс, откинувшись на спинку сиденья, и его волосы растрепались, падая на лоб. — Только ты и я… и да, камин, который хрен разожжешь. Смех стих, и мы оба уставились в окно, каждый погрузившись в свои мысли. За стеклом раскинулась зимняя сказка: леса, укутанные снегом, где ели стояли словно стражи и их ветви гнулись под белым грузом. Реки застыли в ледяных объятиях и отражали бледное небо. Редкие птицы мелькали на фоне заката, оставляя тёмные силуэты на розовом горизонте. Мы говорили о природе, о том, как снег искрится под солнцем, как вдали виднеются холмы, покрытые белым пухом, и как всё это кажется бесконечным. Я осторожно взял ладонь Макса в свою, мягко массировал каждый сустав, чувствуя тепло его кожи. От этого простого касания в груди разливалось нежное чувство. Макс на мгновенье замер, посмотрел на меня, и тихо произнёс: — Знаешь, я правда тебя люблю, Марс. Улыбка тронула мои губы, и я прищурился, почему-то смутившись: — Да, кажется, я уже что-то такое слышал. Он сжал мои руки в своих, и его голос стал мягче: — Нет, я правда… я тебя очень люблю. Я раньше считал себя нормальным и самодостаточным, но когда ты рядом, в голове всё переворачивается, словно там полный бардак. Я нахмурился, пытаясь понять, что он хочет сказать, и спросил неуверенно: — Погоди, это разве не плохо? — Да ну, какие глупости! — рассмеялся Макс. Он пересел ко мне ближе. — Это здорово, Марс. С тобой так хорошо, что порой сердце словно сжимается в груди. Как будто оно становится в три раза больше и ему тесно за рёбрами. Его слова заставили меня замереть. Он заметил мой взгляд и поспешил добавить: — Наверное, я впервые понимаю, что такое настоящее счастье. И знаешь, мне от этого немного страшно. Я всё ещё пытался осознать его слова, но он продолжал почти шёпотом: — Раньше я думал, что счастлив, но теперь вижу — это было что-то неполное. А теперь… теперь я боюсь проснуться утром и не найти тебя рядом. Или вдруг понять, что всё это был сон, и… Его слова оборвались, когда я притянул его к себе: — Иди ко мне. Я усадил его к себе на колени, обхватил лицо ладонями, пальцы гладили щёки… Я видел, как его глаза блестят от тех же чувств, что и у меня. Казалось, прошла вечность, прежде чем улыбка появилась на моих губах, и я тихо выдохнул: — Я тоже тебя люблю, Макс. Наши губы встретились, и вокруг словно исчезло всё — осталось только тепло этого поцелуя. Его губы были мягкими, я почувствовал вкус чая с мёдом и его горячее дыхание. Мой язык скользнул внутрь, касаясь его, а выдохи сливались в аромат, наполняя купе. Мои руки потянулись к его шее, пальцы запутались в волосах на затылке, а его ладони скользнули под мою водолазку, лаская кожу груди и вызывая мурашки вдоль позвоночника. Поезд качнулся, и Макс отстранился, тяжело дыша от нахлынувшего желания. Он сполз с моих коленей, дрожащими руками расстегнул ремень и стянул мои штаны, обнажая мой член, уже твёрдый, с блестящей от смазки головкой. Следом на пол упала и водолазка. Макс сбросил свои джинсы, обнажая бёдра и ягодицы, а его член, напряжённый, с покрасневшей головкой, вырвался наружу. Макс посмотрел на меня, облизал широким движением ладонь, а затем обхватил мой член, медленно размазывая влагу по стволу. Его рука скользила вверх-вниз, пальцы сжимали головку, смешивая слюну с моей смазкой, и я выдохнул, жар его касания пробрал до дрожи. Он забрался обратно, встав надо мной, его колени упёрлись в полку по обе стороны от моих бёдер. Он начал опускаться — медленно, растягивая каждую секунду, словно наслаждаясь ожиданием. Его глаза, тёмные, с расширенными зрачками, смотрели прямо в мои, и в них было столько желания, столько любви, что моё сердце сжалось. Его горячие ягодицы коснулись головки моего члена, и он замер на миг, позволяя мне почувствовать это первое касание, а затем продолжил опускаться, растягивая себя. Я ощутил, как его мышцы обхватывают мой член, сжимая туго, пока он не принял меня целиком, и глубокий стон вырвался из его горла. Его ягодицы коснулись моих бёдер — кожа была горячей. Макс замер, дыша тяжело, не отрывая взгляда. Движения начались плавно, его бёдра медленно поднимались и быстро опускались, кожа шлёпала о мою с влажными хлопками. Я прошептал на ухо, сбиваясь на хрип: — Тише, Макс, за стенкой люди… Он кивнул, но стоны почти сразу стали еще громче, хриплые, сладкие… дыхание становилось тяжелее. Поднявшись на ноги, он упёрся руками в столик у стены, пальцы сжали дерево, а ягодицы напряглись, открывая мне доступ. Я встал сзади, схватил его бёдра и вошёл снова в него, толчки стали резкими. Мой член скользил в его дырочке, касаясь простаты. Его задница дрожала, капельки пота собирались вдоль позвоночника, а его мышцы сжимали меня, горячие, влажные. Желание накатило сильнее, и я потянулся к его ноге, поднимая её, поставил стопу на полку рядом, открывая его ещё больше. Макс выгнулся, и его тело заметно напряглось. Я вошёл в него еще глубже, растягивая его до предела. Его стоны стали громче, срывались на крик, и я понял, что он больше не может себя сдерживать… Моя рука быстро накрыла его рот, пальцы прижались к губам, заглушая стоны. Его влажное дыхание обжигало кожу… Я двигался быстрее, толчки стали глубже, мой член входил и выходил с влажным звуком. Его тело дрожало, ноги дрожали от напряжения, и я чувствовал, как его мышцы напрягаются сильнее с каждым движением. Моя свободная рука скользнула вниз, обхватила его член… Я начал дрочить его: пальцы двигались быстро, сжимая ствол, скользя по венам, размазывая влагу, и Макс задрожал почти неконтролируемо, его стоны, заглушённые моей ладонью, стали ещё отчаяннее. Его член пульсировал в моей руке, яйца подтянулись, и я чувствовал, как он близок. Я ускорил темп, интенсивно трахая его зад, головка моего члена била в простату, а рука сжимала его ствол, дроча быстрее, пока его тело не напряглось до предела… Сперма выплеснулась из него, струи брызнули мне в руку, и Макс задрожал, едва удерживаясь на ногах. Я крепко держал его, чувствуя, как его дырочка сжимает меня от оргазма, усиливая моё удовольствие. Оргазм накрыл меня следом: сперма выплеснулась в его задницу, заполняя его, и я застонал, уткнувшись ему в шею, ощущая солёный вкус пота. Мой член пульсировал, отдавая последние капли, пальцы всё ещё прижимали его рот, заглушая стоны. Я убрал руку, развернул его и поцеловал… — Знаешь, если каждый раз, когда я тебе говорю, что люблю тебя, мы будем трахаться, то мы никогда не вылезем из спальни. — Ой, да не правда! — рассмеялся Макс в ответ. — Мы вот прекрасно трахаемся и в поезде. Мы завалились на полку, тяжело дыша, и просто лежали, выравнивая дыхание. За окном мороз рисовал узоры, переплетаясь с запотевшим изнутри стеклом. Пейзаж успокаивал, но его прервало негромкое урчание. Не у меня. — Пойдём поедим? — предложил я, улыбнувшись. Макс кивнул. Уголки его губ чуть приподнялись. Запахи в вагоне-ресторане не вызывали аппетита, но выбора не было. Мы сели за ближайший столик — свободных было много — и взглянули на меню. Выбор оказался скромным, а после прихода официанта стало ясно, что из доступного осталось только одно блюдо. — Ну и хорошо, — сказал Макс. — Ненавижу выбирать. Несите, что есть. И что-нибудь выпить. Официант кивнул. С алкоголем, по его словам, всё куда лучше — с этим у них как раз порядок. Насытившись и немного захмелев от неожиданно приятного виски, мы вернулись в купе. Я закрыл дверь. Снова наступила тишина, прерываемая только стуком колёс. Макс потянулся за телефоном, чтобы проверить сообщения, но экран тут же засветился — кто-то звонил. Он нахмурился и принял звонок. Почти сразу из динамика донёсся знакомый голос — жёсткий, с напором, без намёка на приветствие. Это был ударник их группы. — Пока тебя не было, мы всё обсудили, — начал он. — Лейбл предлагает вполне нормальные условия. Мы проголосовали. Решили подписывать. Макс ответил сдержанно, но в голосе зазвучало напряжение: — Вы серьёзно? Это же значит отдать всё — музыку, идеи, то, что мы строили. Может, стоит хотя бы ещё раз всё обдумать? На том конце сразу последовали возражения. Жёсткие, чёткие, без пауз. Его перебивали, не давая договорить. Он пытался спорить, но слова просто тонули в более громких и уверенных голосах. Постепенно он начал уставать от этого разговора. Замолчал, выдохнул, и, словно подводя черту, сказал тихо, почти равнодушно: — Ладно. Если вы не верите, что мы можем сами… тогда без меня. Он отключил звонок и молча положил телефон на полку. Откинулся назад, закрыл глаза. Руки сжались в кулаки, лицо будто застыло. В купе стало как-то тесно от этого молчания. Я пересел поближе, наклонился и осторожно положил ладони ему на колени. — Может, они и не верят. А я — да. И всегда верил. Он не ответил, не пошевелился, будто даже не услышал. Я повернулся к нему и, не отводя взгляда, продолжил — спокойно, без нажима: — Я не собираюсь вмешиваться в дела группы. Это твоё, ты сам разберёшься. Но я хочу, чтобы ты знал: у тебя есть голос. Настоящий. Ты не просто поёшь — ты вытаскиваешь всё изнутри, и люди это чувствуют. И я это вижу. Я верю в тебя, Макс. Он медленно открыл глаза. Несколько секунд смотрел в никуда, а потом заговорил — спокойно, но с какой-то внутренней тяжестью, будто эти слова уже давно зрели внутри. — Я же в группе самый новый. Меня позвали всего пару лет назад. А Глеб, гитарист, он с первого дня. Он её и начал. Не понимаю, как ему так просто отдать то, что сам построил. Хотя… если подумать, я понимаю. Остальные знают его дольше, доверяют. Он для них как семья. А я просто вокалист. До меня был один, и, может, после меня будет ещё кто-то. Заменить меня — не проблема. Я хотел сказать, что именно его заметили продюсеры, что если кто и сделал группу видимой, то он. Но сдержался. Сейчас не время. Вместо этого я положил ладонь ему на плечо. — Давай после Нового года махнём куда-нибудь к морю. Просто ты и я. Без дел, без звонков. Он посмотрел на меня. Уголки губ чуть дрогнули, и в этой скупой улыбке было всё — и благодарность, и усталость, и ещё немного грусти.