Грехи греховные

Поезд медленно тянулся через заснеженные просторы. Колёса монотонно постукивали по рельсам, а за окном проплывали белые поля, залитые тусклым утренним солнцем. Я устроился у окна, бросив пальто на соседнее сиденье. Впереди были двадцать четыре часа пути — и каждый из них тянулся бесконечно. Запах старой обивки смешивался с ароматом чая из пластикового стаканчика, который я держал в руках. Мысли о Максе не оставляли меня: его улыбка после той последней ночи всё ещё стояла перед глазами, но в груди тяжело оседала тревога — как у него дела с лейблом? Когда поезд наконец остановился на конечной станции, холод ударил в лицо, едва я вышел на перрон. Под ногами хрустел снег, ветер доносил тонкий запах смолы. Я сразу написал Максу: — Тут жутко холодно, снега почти по пояс, но красота — сказочная. Как ты? Сунул телефон в карман замёрзшими пальцами и поймал такси до объекта: старого особняка, который после смерти последних хозяев перешёл государству. Он возвышался среди елей, тяжёлые от снега ветви низко опускались, а сам дом напоминал тень прошлого. Когда я подошёл ближе, стало ясно — особняк всё ещё держался. Стены из тёмного дерева хоть и растрескались, но стояли крепко. Окна, затянутые паутиной, по-прежнему держали рамы, будто цеплялись за своё место в этом мире. На взгляд дому было лет двести с лишним — редкость для этих северных краёв, где климат не щадит ни дерево, ни камень. Реставрация, конечно, напрашивалась, но в этом доме чувствовалась история, и от этого мне стало как-то тепло. Я даже улыбнулся. У самого входа меня встретил местный. Худощавый мужчина лет шестидесяти, лицо всё в морщинах, руки — потемневшие от труда. Глаза выцветшие, но с добротой, тихой и спокойной. На нём висел старый ватник, пропитанный запахом леса и смолы. Он представился: Иван, смотритель, следит за домом. Затем Иван жестом пригласил меня внутрь. Внутри пахло сыростью, старыми досками и чуть-чуть воском от камина, который уже давно никто не разжигал. Пол скрипел при каждом шаге, выдавая свой возраст. В углах прятались следы прошлого: ржавые подсвечники, потёртые стулья, старый сундук, покрытый слоем пыли. Иван без слов принялся разводить огонь в камине: дрова лениво затрещали, и по комнате поползло первое, ещё робкое тепло. Он вытер ладони о ватник и повернулся ко мне. — Гостиницы у нас тут нет, — сказал он приветливо. — Вся деревня-то пятнадцать дворов, а до райцентра — не меньше часа. Оставайся прямо здесь, в особняке, жить тут можно. Я постельное принесу и еды — жена у меня вкусно готовит, не пожалеешь. А я буду заходить каждый день, всё проверю. Я кивнул, улыбнулся в ответ и остался. Поставил рюкзак на скрипучий стол и начал распаковываться. Вечер опустился незаметно. За окнами сгустилась темнота, и снег продолжал тихо сыпаться, отражая бледный свет луны. Иван принёс старое, но аккуратное постельное бельё, пахнущее мылом и травами, а также немного еды: миску тушёной картошки с мясом, от которой поднимался ароматный пар, и кусок ржаного хлеба — твёрдого, но с запахом печи. Я постелил у камина, где жар от огня всё ещё согревал воздух, наполняя его мягким ароматом дыма и смолы. Устроившись на полу, лёг на спину, подложил руки под голову и стал смотреть на потолок. Тени от пламени медленно скользили по потемневшим балкам. Мысли снова вернулись к дому. Казалось, его стены помнили всё: жизни своих последних владельцев, суровые зимы, тёплые вечера. Я представил, как особняк оживёт после реставрации, и на лице появилась лёгкая улыбка. Но вскоре я вновь подумал о Максе. Вспомнил его голос, смех, вечно растрёпанные волосы и тепло, которое он дарил в ту последнюю ночь. Тревога за его ситуацию с лейблом не отпускала, сжимая грудь. Я надеялся, что завтрашний день принесёт хорошие вести. Улыбнувшись в темноте, закрыл глаза. Тепло камина постепенно убаюкало меня, и я уснул под негромкое потрескивание дров. Утром в дверь постучали. За ней оказался Иван. Он вошёл с плетёной корзиной, от которой сразу потянуло запахом свежей выпечки и солёной еды. — Просыпайся, городской, — сказал он с лёгкой усмешкой и поставил корзину на стол. — Жена напекла пирогов с капустой, а ещё каши гречневой с грибами сварила. Сытно будет. Я сел, потирая глаза, и вдохнул аромат… Иван присел на стул. Его ватник зашуршал, он посмотрел на камин и заговорил: — Последние жильцы здесь были хорошие. Старики, Анна и Пётр. Дом берегли как могли, но сил не хватило. Умерли три года назад один за другим, завещали всё государству. В деревне все надеются, что дом восстановят. Он ведь не просто дом — память. Такой дом как душа деревни. Без него всё словно не на своём месте. Я кивнул, откусил пирог и почувствовал, как капуста приятно хрустит на зубах. В этот момент мне вдруг стало ясно: этот дом действительно заслуживает того, чтобы его сохранить. Это не просто стены, это часть истории, частичка этих людей… Позже я обошёл комнаты, стуча по стенам и отмечая участки, где брёвна придётся заменить. Вызвал местного печника, крепкого мужчину, от которого пахло углём и смолой, и который по совместительству был ответственным за заготовления для всей деревни. Он долго осматривал дымоход, осторожно постукивая по кирпичам молотком. Глухой звук эхом расходился по пустым помещениям. Он проверял, как держится кладка, изучал сажу, будто читая по ней историю последних десятилетий. И, наконец, кивнул. — Дымоход чист, но кладку нужно укрепить. Иначе через пару лет всё рухнет. Я записал его слова, на скорую руку зарисовав, где, по его мнению, кладка была слабая. Затем занялся утварью и мебелью, надеясь найти что-то ценное, возможно, пригодное для музея. Среди хлама попадались старые сундуки с латунными ручками, зеркало в растрескавшейся раме, стопка книг с потёртыми кожаными переплётами. Бумага на страницах пожелтела, хрустела при прикосновении. Я сразу подумал о Максе. Набрал его номер. — Марс? Уже на месте? — послышался его сонный голос. — Давно, — хмыкнул я. Я включил камеру и показал ему книги, медленно перелистывая страницы, стараясь не повредить хрупкие листы. — Смотри, Макс, мне кажется, это действительно что-то старое, — сказал я, наблюдая за его реакцией. Макс прищурился, его длинные ресницы дрогнули, когда он наклонился к экрану. Он провёл рукой по волосам, небрежно взъерошив их, и нахмурился. — Ни хрена себе… Марс, эти книги… Если я не совсем идиот — а, как мы оба знаем, я не идиот, — то это, возможно, действительно ценные экземпляры. Надо бы показать специалистам, — произнёс он, и в голосе проскользнуло сомнение. Я не удержался и рассмеялся. — Макс, ну ты же и есть специалист. Приезжай, посмотри сам. Он закатил глаза, тяжело вздохнул. — Я ведь всего лишь любитель, Марс. Не могу взять на себя такую ответственность, — возразил он неуверенно. — Да брось, — не отступал я. — Ничего ты не теряешь. В крайнем случае потом вызовем эксперта. А пока с тобой по сугробам побродим, сменишь обстановку. Он хмыкнул, явно раздумывая. — Ну да, мечта всей жизни. А если я ошибусь? Это ведь не игрушки, Марс. Что, если твой шеф потом тебе по башке настучит? — Не ошибёшься, — сказал я спокойно. — И даже если — ну и что? Все ошибаются. Да и вообще, ты видел свои глаза, когда я книгу показал? Нет? А я видел. Они у тебя загорелись. Собирайся. Он на секунду замолчал. Я услышал его дыхание в трубке — неровное, почти взволнованное. — Ладно, — выдохнул Макс, уже с улыбкой. — Так бы сразу и сказал, что скучаешь и жить без меня не можешь. Я только усмехнулся в ответ и, попрощавшись, завершил звонок. Тут же набрал номер шефа: нужно было отчитаться о состоянии дома и предупредить о возможных находках, которые могут заинтересовать музеи. Заодно упомянул, что уже нашёл знакомого эксперта. Шеф даже не стал вникать в подробности, сразу дал согласие, и я в который раз отметил про себя, как важно быть на хорошем счету и иметь кредит доверия. После звонка отложил телефон и снова взялся за дело. День пролетел незаметно: я дотошно осматривал особняк, шаг за шагом изучая его состояние. Начал с чердака. Деревянные балки покрылись трещинами, из-за щелей в крыше тянуло холодом. Я проверял, не завелась ли гниль, проводя рукой по шершавому дереву, и делал пометки в блокноте, отмечая, где придётся менять конструкцию. Потом спустился на первый этаж. Вооружившись рулеткой, начал измерять комнаты: фиксировал длину стен, высоту потолков, ширину дверных проёмов. Полы проверял молотком: глухой звук выдавал слабые доски, которые потребуют замены или укрепления. Осмотрел еще раз каминную кладку, провёл пальцами по кирпичам, чувствуя шероховатости, и отметил участки, где сажа въелась особенно глубоко. К вечеру руки были в пыли, а блокнот заполнился чертежами и подробными записями. Когда всё было закончено, я решил пройтись до деревни. Снаружи снег искрился в лучах закатного солнца. Ели отбрасывали длинные синие тени, а воздух был свежим, наполненным лёгким запахом хвои. Узкая тропинка вилась между сугробов, и каждый шаг сопровождался хрустом снега. Всё вокруг казалось таким тихим и красивым, что я на миг остановился, глубоко вдохнул морозный воздух. В этой тишине, нарушаемой лишь карканьем далёких ворон, было что-то почти осязаемое. За поворотом показалась деревня: невысокие домики с покатыми крышами, из труб поднимался дым, а где-то вдали залаяла собака. Я шёл по тропинке, когда у одного из домов меня заметила женщина, развешивавшая бельё. Она выпрямилась, вытерла руки о фартук и улыбнулась. — Ты, верно, тот городской, что за особняк взялся? — крикнула она и махнула рукой. Я кивнул. Она пригласила зайти, представившись Надеждой. Оказалось, весть о моём приезде уже разлетелась по всей деревне. Вскоре к нам подошли ещё несколько человек. Они с готовностью делились историями: деревне уже больше трёхсот лет, её основали переселенцы, искавшие уединения в лесах. Особняк всегда был её сердцем: Анна и Пётр устраивали там праздники, собирали детей на Рождество, делились теплом и светом. Я внимательно слушал и записывал важные детали. Всё это помогало мне понять: дом нельзя просто восстановить как архитектурный объект. Он должен остаться частью деревни, её душой и памятью. Иван, заметив меня среди соседей, настоял, чтобы я остался на ужин. Его дом оказался уютным: в печи потрескивали поленья, наполняя комнату сухим теплом и запахом горящего дерева. Жена Ивана, Мария, невысокая женщина с добрыми глазами, улыбалась, ставя на стол простую, но сытную еду. Их сын Андрей — крепкий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти с открытой улыбкой — в приветствие дружелюбно хлопнул меня по плечу. Мы сидели за столом, ели, говорили о деревне, о том, как важен для всех этот дом. Иван с тихой гордостью смотрел на свою семью, и в какой-то момент я почувствовал: это тепло и этот уют будто тоже стали частью меня. Вернувшись в особняк, я лёг спать с улыбкой. День выдался особенным, и это ощущение не отпускало до самого сна. Утром, позавтракав оставшимися пирогами, я взялся за маркировку. Вооружился банкой красной краски и кистью, начал помечать участки, которые нужно будет показать специалистам: на чердаке — там, где трещины шли глубоко в древесину, и внизу, где углы подточила сырость. Окна с прогнившими рамами отметил крестиками, записав, что их необходимо заменить, но при этом сохранить старый стиль. Простукивал стены, прислушиваясь, где дерево ещё держит, а где уже утратило прочность. Обозначил дверные проёмы, которые придётся укрепить. К обеду работа была закончена: руки пахли краской, а спина ныла от долгого наклона. В этот момент я услышал за окном хруст снега. Выглянув, увидел Макса, вылезающего из машины. Он был укутан с головы до ног, будто собрался на экспедицию в Арктику: на нём была огромная пуховая куртка, ярко-красный шарф, завязанный почти до глаз, шапка с ушами, натянутая на лоб, и варежки, делающие его руки похожими на медвежьи лапы. Он тащил рюкзак, спотыкаясь в сугробах, и выглядел так нелепо и трогательно, что я невольно улыбнулся. Макс заметил меня в окне, замахал варежкой и крикнул, голос был приглушён шарфом: — Ну ты и выбрал место, Марс! Тут холоднее, чем в морозилке! Сдерживая смех, я вышел ему навстречу и крепко обнял. — Зайдём в дом, там согреешься, — сказал я, мягко потянув его за варежку. Дверь распахнулась, впуская нас в уютный полумрак. Камин уже горел: дрова потрескивали, наполняя воздух мягким теплом и тонким ароматом древесной смолы, вплетённым в едва заметный дымок, поднимающийся к потемневшим балкам под потолком. Стоило закрыть дверь, как холод остался снаружи. Я бросил взгляд на Макса. Его шапка с ушами, ярко-красный шарф и огромные варежки тут же полетели в угол. Щёки горели от мороза… Я подошёл ближе, обнял его за талию, притянул к себе. Наши губы встретились в страстном, глубоком поцелуе — с привкусом холода и чего-то родного, почти домашнего. Отстранившись, я улыбнулся и, не сдержавшись, пошутил: — Чёрт, Макс, будто снеговика целую. Иди к огню, отогрейся, а то растаешь прямо тут. Он закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. Он подошёл к камину и протянул руки к огню. Пламя бросало золотистые блики на его лицо, и, выдохнув с облегчением, он тихо сказал: — Вот это жизнь… Наконец-то тепло. Позже, когда щёки его приобрели более привычный цвет, а пальцы оттаяли, мы разложили на старом деревянном столе книги, найденные утром. Поверхность стола была вся в мелких царапинах, и на ней прекрасно смотрелась эта бесценная, забытая временем стопка. Макс достал из рюкзака свои инструменты: маленькую лупу с подсветкой, тонкие хлопковые перчатки, блокнот с потрёпанной обложкой и ручку. Он надел перчатки и осторожно раскрыл одну из книг, словно боялся нарушить её хрупкое равновесие. Пальцы замерли над страницами, где выцветшие чернила вырисовывали старославянские буквы — угловатые, с потёками, как будто чернила растекались по грубой бумаге, впитываясь в неё веками. — Посмотри, Марс, — тихо сказал он, указывая на строчки. — Здесь и «ять», и «фита» — их убрали из алфавита ещё в XVIII веке. А бумага… края крошатся, видишь? Это ручная работа. Судя по всему, XVI или XVII век. Эти книги старше дома лет на сто, если не больше. Восторг накрыл нас тёплой волной. Сердце застучало быстрее от одной мысли о находке. Я провёл рукой по спине Макса, ощущая лёгкую дрожь, вызванную волнением. — Настоящее сокровище, да? — прошептал я, едва слышно, с надеждой в голосе, и крепче сжал его плечо. Макс повернулся ко мне. Его глаза сияли, как пламя в камине, но он покачал головой, будто возвращая нас с небес на землю. — Не торопись, — тихо сказал он, убирая лупу обратно в рюкзак. В его голосе прозвучала серьёзность. — Всё это похоже на древность, стилистика указывает на глубину времени, но без эксперта делать выводы нельзя. Здесь нельзя ошибаться. Разговор прервал стук в дверь. На пороге стоял Иван, с распахнутой улыбкой, ватник зашуршал при движении. — Ещё один городской пожаловал! — радостно воскликнул он, крепко пожал Максу руку. — Хорошо, что вы оба здесь. Я уж думал, дом совсем забудется, осиротеет. А теперь — как будто ожил. Пойдёмте ко мне на ужин. Такие гости у нас — событие. Деревня настоящий праздник устроила. Все счастливы, что особняк снова задышит. Никто уж не верил, что такое возможно. Мы с Максом переглянулись, и лёгкое смущение кольнуло внутри, но в словах Ивана была такая неподдельная радость, что отказаться не представлялось возможным. — Пойдёмте, это для нас действительно радость, — добавил он тепло, и мы, улыбнувшись, кивнули. В деревне царила особая, почти праздничная суета. Свет из окон отражался в снегу, где-то неподалёку звучала гармошка, раздавался смех, крики детей, а густой дым из печей пропитывал морозный воздух запахом дров и чего-то вкусного. Мы с Максом присоединились к деревенской жизни, делились короткими историями, улыбались, согретые вниманием и уютом, словно мягким пледом. Поздно вечером, неся большой мешок, набитый одеялами, подушками и свёртками с завтраком, мы отправились обратно к особняку. Дорога занимала не больше двадцати минут, но холод пробирал до костей, цеплялся к коже ледяными пальцами, и темнота сгущалась, словно давила со всех сторон. Только хруст снега под ногами нарушал тишину да звёзды над головой тихо мерцали, отражаясь в снежных сугробах. Макс, снова укутавшийся в шарф до самых глаз, ворчал, голос звучал приглушённо: — Чёрт, Марс, тут такая холодина, у меня нос сейчас отвалится! Я не сдержал смех, обнял его за плечи и притянул ближе. — Я буду любить тебя и без носа, не переживай, — ответил я. Он фыркнул, выпустив облачко пара, и мы ускорили шаг, торопясь поскорее добраться до тепла и укрыться от зимнего холода. Внутри особняка было не так натоплено, как хотелось. Камин, который я потушил перед уходом, встречал нас прохладой, и Макс первым делом кинулся к дровам. Он неловко сложил поленья, чиркнул спичкой, но пламя не разгорелось — дым ударил в глаза, заставив его зажмуриться и отпрянуть. — Да что за хрень, — пробормотал он, раздражённо взмахнув рукой. Очередная спичка погасла, едва коснувшись древесины. Я подошёл ближе и с трудом сдержал улыбку. Поправил дрова, подложил сухих щепок, чтобы огонь взялся быстрее. — Ну ты и мастер огня, — усмехнулся я. Подколка прозвучала легко, хотя в памяти ещё жило собственное недавнее фиаско с розжигом: я просто не стал его упоминать. Огонь наконец ожил. Языки пламени заплясали, разрастаясь, освещая комнату мягкими отблесками. Макс, довольно выдохнув, расстелил одно из одеял на полу перед камином. Усевшись, вытянул ноги и поднёс к огню ладони. Дрожь постепенно утихала, кожа порозовела от тепла. Я опустился рядом, обнял его за плечи и притянул ближе. Его тело было ещё прохладным, но близость грела сильнее любого огня. Мы молчали недолго. Пламя, отбрасывая колеблющиеся тени, завораживало взгляд, и в этой тишине Макс взял мою руку в свою, мягко сжав ладонь. Я заговорил едва слышно, почти шёпотом: — Представь, как было бы — жить вот так, вдвоём, на краю света. Без спешки, без шума. Просто ты, я и такой дом, полный истории и дыхания прошлого. Макс вздохнул, его голова легла мне на плечо. Тепло его тела стало ещё ближе, почти сливаясь с моим. — В другой жизни… может быть. В другом времени, другом измерении. Тогда, наверное, это и вправду могло бы быть, — произнёс он, и в голосе прозвучала лёгкая грусть. Я наклонился и коснулся губами его макушки — нежным, почти невесомым поцелуем. Его волосы пахли морозом и им самим — тем, что всегда возвращало меня домой, кем бы я ни был и где бы ни оказался. — Я люблю тебя, Макс, а всё остальное — просто мелочи, — мой шёпот прозвучал искренне. Долгое время мы сидели, наблюдая за танцующими языками пламени, и тепло наших тел переплеталось в одно общее. Макс вдруг зашевелился, потянулся к своему свитеру и, стянув его, остался только в водолазке. Увидев, как я потираю плечо, которое потянул, маркируя балки, он улыбнулся с нежной заботой. — Спина болит? — спросил он тихо, и пальцы его начали мягко разминать мои плечи, надавливая на узлы напряжения. Тепло его рук растекалось по коже, снимая усталость, и выдох удовольствия сорвался с моих губ. Массаж стал глубже, пальцы Макса скользили по спине, разминая каждую мышцу, двигаясь от плеч к пояснице, и тело заметно расслабилось под его касаниями. — Ложись, — шепнул он, и я послушно растянулся на животе, а Макс сел сверху, его колени упёрлись в пол по обе стороны от моих бёдер. Его руки двигались медленно, с почти медитативной нежностью, словно он хотел снять с меня каждую крупицу усталости, что накопилась за день. Пальцы мягко разминали мышцы вдоль позвоночника, то надавливая чуть сильнее, проникая в глубину, где прятались узлы напряжения, то лишь скользя по коже лёгким прикосновением, вызывая едва ощутимый трепет. Ладони неспешно проходили от лопаток к пояснице, задерживаясь там, где тело просило особого внимания, и тепло этих касаний переплеталось с жаром от камина, наполняя меня ощущением уюта и покоя. Иногда он массировал круговыми движениями, иногда растягивал мышцы лёгкими, ритмичными нажимами, и в каждом его жесте чувствовалась забота — такая, в которой нет спешки, только понимание и молчаливое присутствие. Дыхание моё постепенно выравнивалось, усталость отступала, а потрескивание дров звучало в унисон с его движениями. Спустя какое-то время я плавно перевернулся на спину. Макс устроился сверху, усевшись на мой живот. Его вес оказался удивительно приятным, согревающим, будто был продолжением всего того уюта, что царил вокруг. Я провёл руками по его бёдрам, чувствуя упругость мышц под плотной тканью джинсов, затем медленно поднял ладони выше — к животу, к груди. Пальцы проскользнули под свитер, нащупали мягкие волосы, ласкали кожу, согретую огнём и дыханием. Тепло его тела было реальным, близким, и в эти мгновения казалось, что весь мир сжался до размеров комнаты, пламени и нас двоих — больше ничего не существовало. — Сними водолазку, — сказал я тихо, — хочу любоваться тобой. Улыбнувшись, Макс стянул водолазку через голову, обнажая торс. Его руки в ответ скользнули по моей груди, пальцы ласкали кожу, движения были нежными, полными заботы, и тепло его касаний растекалось по телу, вызывая лёгкий трепет. Наклонившись, Макс прильнул к моим губам. Поцелуй был горячим, нежным… Мои руки гладили его ягодицы, сжимая их через ткань джинсов, чувствуя, как он напрягается от прикосновений. Поцелуй длился долго, дыхание смешалось воедино, и желание накатило волной, которую уже невозможно было игнорировать. Макс поднялся на ноги и ловко стянул с меня штаны вместе с трусами, обнажая уже твёрдый член. Остатки одежды полетели в сторону, пока Макс, стоя надо мной, снимал с себя джинсы. Я гладил его икры, чувствуя тёплую кожу и лёгкую шершавость волос. Макс неторопливо обхватил свой член, поглаживая его, головка блестела от первых капель смазки. Я не мог оторвать от него взгляда… — Это безумно сексуально, — восхищенно прошептал я. Макс опустился обратно, садясь на меня, и губы снова слились в поцелуе, но теперь руки исследовали его обнажённое тело, сжимая ягодицы, массируя мышцы, постепенно приближаясь к анусу. Палец осторожно погрузился в его дырочку, и Макс застонал прямо в мой рот. Лёгкий смех сорвался с моих губ: — Если не перестанешь так стонать, до секса не дойдём, потому что я кончу прямо сейчас. Почти не отрываясь от губ, Макс выдохнул, его голос дрожал от желания: — Я не могу этого допустить… хочу твой член в своей заднице — долго и глубоко. Его рука уверенно обхватила мой член, твёрдый и пульсирующий от желания, направила его меж ягодиц, и Макс медленно опустился, насаживаясь на меня с бесконечной осторожностью. Глубокий стон вырвался с моих губ, когда его задница плотно обхватила мой член. Макс начал медленно двигаться, каждое плавное мучительно долгое движение заставляло моё тело дрожать от нарастающего удовольствия. Руки скользили по его бёдрам, ощущая упругую силу мышц под кожей, поднимались выше, лаская плоский живот, пока пальцы не нашли его соски: подушечки больших пальцев мягко гладили их, вызывая из его груди тихие, мелодичные стоны, которые отдавались эхом в комнате. Ладони опустились ниже, сжимая его ягодицы, упругие и тёплые, помогая насаживаться глубже, и Макс, словно в танце, трахал себя моим членом, его движения были невероятно плавными, но настойчиво становились всё глубже, наполняя нас обоих сладкой истомой. Стоны Макса наполняли комнату, сладкие, мелодичные, он шептал моё имя, перемежая его признаниями: — Марс… я… — Люблю тебя, — прозвучал мой ответ. Мой голос дрожал от удовольствия, а тело таяло под его движениями. Я обхватил его член рукой и начал легко гладить, но Макс накрыл её своей ладонью, сжимая сильнее, и простонал: — Сильнее, Марс, дай мне почувствовать… Сжав его ствол крепче, я ощутил, как его задница сжалась вокруг моего члена, обхватывая его ещё сильнее, и жар этого момента разлился по телу, словно раскалённая волна. Наши стоны слились в один, громкий и протяжённый, дрожащий от наслаждения. Удовольствие накатило, мощное, почти осязаемое, и оргазм подступал, обещая разрядку, которой мы оба так ждали, — она была близко, на самой грани, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. Макс выгнулся, его тело напряглось, и он простонал моё имя: — Марс… я… сейчас… Его член запульсировал в моей руке, и горячая сперма выплеснулась, покрывая мой живот тёплыми струями. Стоны стали громче, почти криком, полным облегчения и счастья. Это подтолкнуло меня за край: мой оргазм накрыл меня с головой, тело заполнилось горячей истомой, и я кончил глубоко в задницу Макса… Мы замерли, тяжело дыша. Макс тяжело выдохнул и рухнул на меня. Его рука нашла мою, и наши пальцы переплелись — от этого прикосновения было намного теплее, чем от огня камина.