Грехи греховные

Утро в лофте было на редкость спокойным. За окном гудел город, но звук доносился глухо, сквозь толстые стеклопакеты. Серый свет проникал в комнату, ложился серебристыми пятнами на пол и стены. Я лежал под одеялом, чувствуя его приятную тяжесть и знакомый запах Макса. Он спал рядом. Его рука лежала у меня на груди, тёплая, тяжёлая. Он дышал ровно, и дыхание касалось моей шеи. Светлые волосы растрепались и местами прилипли ко лбу. Я провёл пальцами по плечу: кожа была тёплой, мышцы под ней расслаблены. Макс чуть пошевелился, приоткрыл глаза и посмотрел на меня. Он слабо улыбнулся, и в глазах мелькнул знакомый, живой огонёк. В последние дни его почти не было видно. — Доброе утро, Марс, — пробормотал он хрипло. — Ммм… Кажется, я наконец выспался. Это ты так на меня действуешь или кровать у тебя заколдованная? Я усмехнулся, наклонился и легко поцеловал его. Щетина немного поцарапала губы, дыхание было тёплым. — Кровать, конечно, — сказал я, убирая прядь с его лба. — Хотя я, между прочим, тоже кое-что умею. Он фыркнул и пихнул меня локтем. Его улыбка стала шире, и в глазах появилось то самое выражение, с которым он обычно шутит или просто чувствует себя спокойно. Мы скинули одеяло и выбрались из постели. Пол под ногами оказался приятно тёплым. Я пошёл на кухню включать кофемашину. Макс натянул свитер, сел на край стола, постукивал пальцами по поверхности и молча смотрел, как утренний свет скользит по стенам. Потом заговорил, спокойно, без напряжения: — Я решил. Поговорю с группой ещё раз. Это не должно развалиться из-за контракта. Мы должны решить вместе. Я кивнул. Он говорил спокойно и уверенно, без надрыва. Он выглядел собранным, и, похоже, больше не сомневался. Но всё равно внутри что-то сжималось. Я знал, насколько для него важна музыка. Это не работа — это часть его. И если всё пойдёт не так, будет по-настоящему больно. — Хочешь, я поеду с тобой? — спросил я. Спокойно, без лишнего пафоса. Он посмотрел на меня, чуть поднял брови и коротко кивнул, будто сам себе удивился. Я почувствовал, как стало чуть легче. Хотя понимал — на самой встрече мне лучше держаться в стороне. Они и так смотрят на меня настороженно, как на чужого. И я их понимаю. Но если Максу будет проще, когда я рядом — я поеду. Пусть даже просто постою за дверью. Дорога в студию пахла мокрым асфальтом и бензином. Шины тихо шуршали по дороге, усыпанной тающим снегом. Макс сидел рядом. Его пальцы постукивали по колену, выдавая волнение, которое он прятал за спокойным взглядом. За окном мелькали серые дома, их контуры расплывались в утреннем тумане. Редкие снежинки, падая на стекло, тут же таяли, оставляя тонкие блестящие дорожки. Я бросал на Макса взгляды, замечая, как он сжимает губы, будто проговаривает что-то про себя. Невольно улыбнулся — даже в напряжении он был до боли знакомым. Своим. В студии было почти тихо. Пахло чем-то одновременно кислым и приторно-сладким. Люминесцентные лампы гудели, их свет бил в глаза и отражался от потёртых плакатов, наклеенных как попало. Глеб, гитарист, стоял у стойки с оборудованием, лениво перебирая струны. Звук выходил глухой, рваный, как будто что-то внутри него само просилось наружу. Влад, ударник, сидел за установкой, постукивая палочками по тарелке. Звук отдавался эхом, будто в комнате било сердце. Я прислонился к косяку и сразу почувствовал на себе взгляды. Холодные, колючие, как будто я здесь был лишним. Как будто фальшивой нотой. Макс заговорил первым. Говорил он спокойно, но твёрдо: — Я подумал… Мы не будем счастливы, если пойдём в попсу. Это не наше. Название группы поменять — фигня, оно никому из нас не было особенно важно. Но стиль — это другое. Мы же не для этого начинали. Никто из нас не мечтал петь про розовые закаты и танцевать под синтезаторы. Глеб резко отложил гитару. Струны звякнули в воздухе, и он уставился на Макса. — Ты серьёзно, Макс? — голос звенел, почти срываясь. — Надо быть полным идиотом, чтобы отказаться от такого шанса. Деньги, слава, гастроли! Ты хочешь вечно играть по подвалам и жрать доширак? Макс кивнул. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы сжали край стола, и тот тихо скрипнул под ладонью. — Ну, допустим, доширак и так из нас никто не жрёт. Но даже если бы жрал, — сказал он, — я не могу наступить на горло собственной песне. Если вы выберете попсу — я не с вами. Я уйду. И помогу найти нового солиста, если надо. Но, ребят… попса — это не моё. Глеб фыркнул, лицо у него налилось краской. Он резко вскинул подбородок и выпалил: — Да пошёл ты, Макс. Думаешь, ты один такой гений? Без тебя обойдёмся. Вали куда хочешь. Он развернулся и вылетел из студии. Дверь ударилась о стену так, что с потолка посыпалась пыль. Влад опустил палочки, посмотрел в спину Глебу и только выдохнул. В его лице была не злость, а усталость. Такая, как у человека, который давно держит на плечах то, что разваливается. — Глеб, подожди! — крикнул он вслед, но было поздно. Дверь захлопнулась. Влад повернулся к Максу, покачал головой. Говорил он тише, но тепло: — Макс, ты знаешь, что мы не можем просто взять и заменить тебя. Это… Макс пожал плечами. Лоб нахмурился, он смотрел в пол. Я видел, как он прокручивает в голове слова Глеба, будто пытаясь разобраться, что именно в них задело. — Я думал, это лучшее решение, — сказал он, глядя на Влада. — Я не хочу тащить вас туда, куда вам не надо. Влад вздохнул, потёр виски. От пальцев на коже остались влажные следы. — Я поговорю с Глебом, — сказал он. Тихо, без напора. — Но, Макс… подумай ещё. Нам нужен ты. Без тебя это уже не то. Макс кивнул, но глаза у него оставались отстранёнными, как будто он всё ещё искал в тишине ответ, которого никто не дал. По дороге домой Макс молчал. Только пальцы постукивали по подлокотнику, коротко, нервно, будто он пытался сбить лишние мысли. За окном проплывали серые дома, почти неразличимые за пеленой снега. Через приоткрытое окно в салон тянуло холодом и пахло мокрым асфальтом. Я бросал на него взгляды — видел, как сжаты губы, как тяжело он дышит. Его напряжение висело в воздухе, накрывая меня, как плотное одеяло. Но я молчал. Дал ему прийти в себя. — Не понимаю, почему он так психанул, — выдохнул Макс. Голос был хриплый, тихий, будто ему самому не хотелось это говорить. — Я же предложил выход. Уйду, если так лучше. Что я сделал не так? Я крепче сжал руль. Шероховатая кожа впилась в пальцы. У меня были догадки. Глеб всегда был на взводе. Но сейчас дело было глубже — он злился не на спор, а на сам факт: контракт хотели подписать с Максом. До его прихода группой никто особенно не интересовался, а теперь — внезапное внимание, встречи, предложения. И если Макс уйдёт… — Может, он просто сорвался, — сказал я. — Дай ему время. Влад обещал поговорить. Макс кивнул, не отрывая взгляда от окна. Там, за стеклом, снег медленно оседал на город, и редкие снежинки таяли, едва коснувшись стекла, оставляя тонкие мокрые полосы. Я подвёз его к книжному — у него начиналась смена. Он вышел, куртка чуть зашуршала, и, прежде чем захлопнуть дверь, он бросил мне короткую, усталую, но всё-таки улыбку. — Не натвори тут дел без меня, Марс, — сказал он и подмигнул. Голос звучал чуть живее, с той привычной насмешкой. Я усмехнулся. Его слова прогнали холод, застрявший где-то внутри. — Без тебя, Макс, и натворить нечего. Разве что поскучать. Он фыркнул и захлопнул дверь. Машина снова наполнилась тишиной. Вечером я остался в лофте и решил устроить дома что-то вроде новогоднего уюта. Притащил ёлку, сразу потянуло хвоей. Ветки кололись, смола липла к пальцам, всё пахло лесом. Гирлянды я повесил по стенам. Лампочки светились тёпло, мягко, будто в комнате начался закат. Над камином развесил еловые ветки, под ними потрескивали дрова. Запах стал плотным: дым, ель, тепло. На столе стояла бутылка портвейна, рядом два бокала. Когда я их поправил, стекло тихо звякнуло. Макс пришёл чуть позже. Открыл дверь, зашёл и остановился у порога. Снял капюшон, огляделся — на ёлку, на гирлянды, на меня. И просто улыбнулся. Без слов. Не показно. Так, как улыбаются дома. С него соскользнула куртка, он сбросил ботинки. С подошвы стекал растаявший снег, на полу появились мокрые пятна. Он не спешил идти дальше, просто стоял и смотрел. — Марс, ты что… наколдовал новогоднюю сказку? — голос у него был мягкий, хрипловатый, с тем самым оттенком тепла, который появляется, когда человек по-настоящему благодарен. Он шагнул ближе. Движения у него стали легче, будто день начал отпускать. Я подошёл, обнял его за талию. Тело было холодным после улицы, но сразу чуть расслабилось, прижимаясь ко мне. Волосы были влажные от снега, щёки — ледяные, но уже начинали оттаивать в тепле. — Хотел, чтобы ты улыбнулся, — тихо сказал я. Коснулся губами его виска, поцеловал. — И, кажется, получилось. Макс коротко рассмеялся. Смех у него был негромкий, низкий, и в нём было что-то домашнее. Он провёл ладонями по моей спине, сжал свитер, будто хотел зацепиться за этот момент и не отпускать. Его дыхание согревало шею. Я чувствовал, как у него чуть участилось сердцебиение, почти в такт моему. — Ты невыносим, знаешь? — прошептал он, прижимаясь крепче. Голос дрожал, но не от холода. Я улыбнулся. Запустил пальцы в его волосы, мягкие, чуть влажные. Мы стояли так, обнявшись, слушая, как потрескивают дрова в камине. Всё, что мучило его утром, медленно растворялось. Остались только мы, ёлка и тихая, настоящая зима за окнами. Он отстранился, взглянул на телефон, что лежал на столе. — Чёрт, чуть не забыл, — сказал он, потянувшись. В голосе появилась суета. — Завтра утром мне к родителям. У них там глобальная перестановка, мебель новую притащили, хотят до Нового года всё закончить. Помогу, но вернусь только к вечеру, хорошо? Я кивнул. Где-то внутри на секунду кольнула тишина, в которой его не будет, но я тут же отогнал это чувство. — Только не застрянь, — подмигнул я. — Новый год без тебя — это не праздник, а репетиция. Он засмеялся, ткнул меня пальцем в грудь. В глазах блеснула привычная искра. — Не боись, Марс. Вернусь. Новый год — наш. Утро 30 декабря началось с тишины. Слишком незнакомой. В лофте обычно что-то звучало: шаги, его напевание, шелест страниц. А теперь была пустота. Я проснулся один. Его половина кровати осталась холодной. Только запах его свитера на спинке стула напоминал, что он был. Город за окнами гудел: все куда-то спешили, готовились к празднику. А здесь, внутри, было по-другому. Тихо. Немного замедленно. Я занялся делами, чтобы отвлечься. Проверил гирлянды: они всё так же светились, тёплым, неярким светом, отражаясь от белых стен. Ёлка стояла как надо, лишь немного осыпалась. Комната пахла хвоей. Я заказал еду в корейском ресторане, том самом, который Макс любил. И подтвердил доставку подарка, связавшись с курьером. Когда всё было готово, я опустился в кресло у камина. Дрова уже прогорели, остался только тёплый красноватый пепел. Сборник Хемингуэя лежал у меня в руках, но слова не задерживались в голове. Я больше не умел быть один, как раньше. Я отложил книгу, подошёл к проигрывателю, поставил пластинку. Старая рождественская запись Синатры зашуршала, и голос, тёплый и чуть усталый, поплыл по комнате: Have yourself a merry little Christmas… Я налил виски — тяжёлый бокал в руке, янтарная жидкость поймала свет гирлянд. Сделал глоток, чувствуя, как разливается тепло. Но даже Синатра не спасал. Я бродил по лофту, поправлял ветки на ёлке, двигал бокалы, но всё это казалось пустым. В итоге включил старый фильм — «Магазинчик за углом», сороковой год. Чёрно-белая картинка, живые диалоги, рождественский Будапешт. То, что нужно, без глянца и слащавости. Устроился в кресле, бокал ещё был в руке. Смотрел, как герои спорят, влюбляются, и чувствовал, как тяжелеют веки. Пластинка давно смолкла, фильм шёл своим ходом, а я заснул прямо там, в кресле, погружаясь в тепло и тишину. Утром 31 декабря болела шея, а плед, которым я накрылся, сполз на пол. В лофте было по-прежнему тихо. Сквозь панорамные окна пробивался зимний свет, ложился на пол пятнами. Я потянулся за телефоном, поморщился от затекших мышц и увидел сообщение от Макса, пришло пару часов назад: «Марс, утром ещё немного задержусь — мама затеяла генеральную уборку, не могу бросить. Но к вечеру точно буду, Новый год наш! Не скучай.» Я улыбнулся. Просто, без усилия. Его слова как будто сразу разогнали сонную тяжесть. Пальцы сами набрали: «Конечно. А то как Новый год встретишь, так его и проведёшь. Не вздумай опоздать.» Ответ пришёл почти сразу, будто он ждал: «Тогда готовься. Я готов провести с тобой остаток жизни.» Я замер. Читал снова и снова. По спине пробежала дрожь — не от холода. Просто от того, как он это написал. Спокойно. Уверенно. По-настоящему. Улыбаясь, я набрал в ответ: «Это что, предложение, Макс? Не уверен, что уже готов под венец.» Он ответил коротко. И от этих слов сердце сжалось: «Люблю тебя, засранец.» Я рассмеялся. Упал обратно в кресло, прижал телефон к груди, будто через него можно было почувствовать тепло. Его голос звучал внутри, тихо, как будто был рядом. Я не знал, как на это ответить — по-настоящему. И не стал. Просто отложил телефон, пошёл в ванную. Вода лилась горячей. Пар поднимался к потолку, а я стоял, подставив лицо под струю. Что-то беспокоило, где-то глубоко. Мысль, которую не получалось ухватить. Может, страх, что он не приедет? Или что всё слишком хорошо? Я мотнул головой, как будто так можно было стряхнуть сомнения, и выключил воду. Потом. Весь день я был занят делами, лишь бы не дать тишине снова заползти в голову. Убрал лофт, хотя он и так был чистым, проверил гирлянды, поправил ёлку. Ближе к полудню курьер привёз подарок для Макса. Я спрятал конверт в ящик стола, представляя, как он будет сиять, держа билеты в руках. Его глаза вспыхнут той самой искрой — знакомой, любимой. К десяти вечера привезли еду. Коробки с корейскими блюдами аккуратно заняли полки в холодильнике, а пянсе и ттокпокки я оставил на столе, чтобы не возиться потом. Аромат острого соуса и кунжутного масла плыл по лофту, смешиваясь с запахом хвои. Но Макса всё не было. Я то и дело косился на телефон — тишина. За окнами город уже сиял, фейерверки вспыхивали где-то вдали, а внутри было по-прежнему тихо. Лофт будто ждал. Я сел в кресло, глядя на ёлку, и почувствовал, как тревога, которую весь день гнал прочь, снова поднимается, холодная, цепкая. До Нового года оставалось чуть меньше часа, когда входная дверь лофта хлопнула, и Макс ввалился на порог — взлохмаченный, щёки красные от мороза, дыхание сбитое, будто он бежал последние метры. Его куртка была покрыта тающим снегом, волосы торчали во все стороны, а глаза блестели, как у человека, пережившего бурю. Не успев снять ботинки, он начал тараторить, слова сыпались, как снежинки в метель: — Марс, ты не поверишь, сегодня всё наперекосяк! Сначала этот диван — мама, как всегда, не посмотрела размеры, он не влезал в гостиную, пришлось половину дома переставлять! Я дважды уронил шкаф себе на ногу, пальцы ноют, как будто по ним грузовик проехал. Потом собрался домой, а автобуса нет — час стою на остановке, замёрз насквозь, думал, превращусь в сосульку. Наконец автобус пришёл, но застрял в сугробе на полпути! Пришлось вызывать такси, оно ехало полчаса, а потом в нас врезался какой-то идиот на пикапе! Ну, ничего серьёзного, но я… Я шагнул к нему, закрыл его рот ладонью и посмотрел строго, но с тем теплом, которое невозможно спрятать, сколько ни пытайся. — С тобой всё в порядке? — спросил я. Голос звучал спокойно, но внутри всё сжалось. Макс замер. Его горячее дыхание щекотало мне ладонь. Я почувствовал, как губы под пальцами растягиваются в улыбке. Он кивнул, и я убрал руку. В следующую секунду он, сверкая глазами, выдал с лукавым огоньком: — Ты очень милый, знаешь? Даже в этой дурацкой новогодней шапке. Я фыркнул, ткнув пальцем в бубенчик на красной шапке — тот звякнул, и Макс рассмеялся, звонко, искренне, с той лёгкостью, которую я так любил в нём. — Дай мне пару минут на душ, — сказал он, уже стягивая куртку, с которой на пол стекали капли талого снега. — Я мокрый насквозь от всей этой беготни. Я усмехнулся, кивнув в сторону ванной: — Иди. Только не смой свою удачу перед Новым годом. Он показал мне язык и скрылся за дверью, а я вернулся к ёлке, где гирлянды всё ещё мигали, отбрасывая тёплые блики на гладкий дубовый пол. Аромат пряностей и кунжутного масла из коробок на столе смешивался с запахом хвои, наполняя лофт предновогодним уютом. Макс вышел из душа, и я невольно замер, глядя на него. На нём были только чёрные боксеры, кожа ещё блестела от влаги, а светлые волосы, влажные и растрёпанные, падали на лоб. Он выглядел расслабленным, но в его движениях всё ещё чувствовалась лёгкая дрожь усталости. Я окинул его взглядом с ног до головы, чувствуя, как тепло разливается в груди, и сказал, прищурившись: — Это очень серьёзная дилемма. Встречать Новый год или… Он расхохотался, звонко, по-настоящему, как будто не смеялся так целый день. Смех его был чистым, как бубенцы, и он бросил, качая головой: — Обожаю твою озабоченность сексом. Я шагнул ближе, глядя прямо в его лицо, и сказал серьёзно, без тени шутки: — Это не секс, Макс. Это озабоченность тобой. Смех оборвался. Щёки у него вспыхнули, он выдохнул резко, не зная, куда девать глаза. Это было так мило, что я не удержался — подошёл, провёл пальцем по его щеке, чувствуя жар, и прошептал: — Чудесно, что после всего, что между нами было, я всё ещё могу тебя смутить. Он фыркнул, в шутку ударил кулаком в грудь, но я перехватил его руку, резко развернул спиной к себе и обнял за талию, прижав к себе. Он засмеялся, мягко уткнулся в меня, тёплый, чуть влажный после душа, расслабленный. Его спина под ладонями дышала. Мой взгляд скользнул по его руке — и замер. На внутренней стороне, чуть выше локтя, красовалась свежая татуировка. Кожа вокруг всё ещё розовела. Тонкие чёрные линии рисовали знакомую схему: Солнечная система. Меркурий, Венера, Земля… и Марс. Яркий, с синеватым отливом. Не спутать. Я провёл пальцем чуть выше, по воздуху, не касаясь кожи. Проследил орбиты. Улыбнулся. — Штирлиц ещё никогда не был так близок к провалу, — сказал я. Макс расхохотался, согнулся в моих руках, его плечи дёрнулись от смеха. — Засранец, это сюрприз был! — выдохнул он, всё ещё посмеиваясь. Локтем толкнул меня в бок, но без обиды. Я наклонился, провёл языком по мочке уха, почувствовал, как он весь вздрогнул, и прошептал: — Сюрприз удался. Он выдохнул, громко, с надрывом, будто его сбило с ног. Голос сорвался: — Мы пропустим Новый год… Я скользнул ладонью по его груди. Под пальцами — быстрый, тяжёлый ритм сердца. Я наклонился, коснулся губами его шеи и прошептал: — Мне остановиться? Уверен? — Ни в коем случае, — выдохнул он, и в этих словах было всё: нетерпение, желание, доверие. Мои руки начали исследовать его тело, пальцы скользили по его рукам, ещё тёплым от горячей воды. Я провёл ладонями по его груди, задерживаясь на сосках, слегка сжимая их, теребя кончиками пальцев, пока Макс не начал дрожать. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и я чувствовал, как его тело отзывается на каждое моё движение, как его дыхание становится прерывистым. Я медленно кружил пальцами вокруг сосков, то сжимая сильнее, то едва касаясь, пока он не застонал в голос и его голова откинулась мне на плечо. Этот звук, такой живой, такой открытый, пробивал меня насквозь, и я чувствовал, как моё собственное желание нарастает, становясь почти болезненным. — Обожаю, как ты реагируешь, — шепнул я ему на ухо хрипло. — Смотри, как ты дрожишь. Мои пальцы скользнули ниже, к его бёдрам, и я провёл ладонью по его члену через тонкую ткань боксеров, чувствуя, как он напрягается под моим прикосновением. Ткань была влажной, и это вызвало у меня улыбку, почти звериную, от которой сердце колотилось быстрее. Я прижался губами к его шее, вдыхая его запах. — Ты уже весь мокрый, Макс, — прошептал я, и он выдохнул, почти простонал, выгибаясь навстречу моим рукам, его бёдра дёрнулись, ища большего. Я медленно стянул с него боксеры и мягко подтолкнул его к пушистому ковру перед ёлкой. Макс опустился на колени, я помог ему широко развести ноги, и опустился рядом, мои руки снова нашли его тело. Я ласкал его член, медленно, обхватывая пальцами, чувствуя, как он пульсирует, как кровь стучит под кожей. Мои пальцы скользнули к его яйцам, слегка сжали, гладя подушечками, пока дыхание Макса не стало рваным, а стоны — более громкими, почти умоляющими. — Обожаю твой член, — шепнул я. — Такой твёрдый, такой горячий. Мои пальцы скользнули ниже по ягодицам вниз, к его дырочке, и я начал растягивать её, медленно, осторожно, чувствуя, как он расслабляется, как его тело открывается мне. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и я чувствовал, как он сжимается вокруг моих пальцев. Эти ощущения были такими интенсивными — его податливость, его доверие, что я боролся с собой, чтобы не потерять контроль, чтобы растянуть этот момент. — Внутри тебя так горячо, — шепнул я, прижимаясь губами к его уху. — Чувствуешь, как ты открываешься? Как ты берёшь меня? Макс застонал, его тело выгнулось, и я почувствовал, как он сдаётся, отдаваясь моим рукам. Я подвинулся ближе, удерживая его за шею, мои пальцы легли на его кожу, чуть ниже подбородка, слегка сжимая, не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал давление. Его дыхание стало глубже, чуть хриплым, и я внимательно следил за ним, за каждым его движением, за тем, как его тело напрягается и расслабляется. Это было доверие, абсолютное, и оно опьяняло меня сильнее, чем виски, сильнее, чем что-либо вообще. Я чувствовал, как моя рука контролирует его, как его пульс бьётся под моими пальцами, и это было почти священным — знать, что он отдаётся мне, что я могу вести его. Я вошёл в него медленно, короткими толчками, давая ему привыкнуть, мои пальцы на его шее всё ещё сжимали кожу, и я чувствовал, как его дыхание подстраивается под мой ритм. Его тепло, его теснота обволакивали меня, и я стиснул зубы, борясь с желанием ускориться, потерять себя в нём. Каждый толчок был как удар тока, и я шептал, не в силах остановиться: — Ты такой тесный, Макс. Чёрт, это слишком хорошо. Я ускорил движения, мои толчки стали глубже и ритмичнее. Пальцы на его шее то сжимались чуть сильнее, то ослабляли хватку, давая ему вдохнуть свободнее. Его громкие стоны, почти крики, эхом отдавались во мне, разжигая жар в груди. Я чувствовал его дрожь, его тепло, его полную отдачу — это было больше, чем страсть, это было как будто мы слились воедино, где его чувства и мои стали неразделимы. Моя рука на его шее была нашей связью, я сжимал её бережно, но уверенно, ощущая, как бьётся его пульс, как рвётся его дыхание. Но он не отстранялся, не просил остановиться. Это доверие, его безмолвное «мой», било в меня, как молния, и я сам дрожал от силы этого момента. — Ты мой, Макс, — шептал я. — Слышишь? Мой. Он выгнулся, его пальцы впились в мою руку, и я чувствовал, как он балансирует на грани, его дыхание превратилось почти в крик. Я ускорил темп, моя рука на его шее слегка сжалась, но тут же ослабла, и в этот миг его тело содрогнулось, он задрожал и кончил. Его стоны эхом разнеслись по лофту, сливаясь с треском дров в камине и далёким гулом фейерверков за окном. Я последовал за ним, волна наслаждения захлестнула меня, и я выдохнул, прижав губы к его плечу, оставив нежный поцелуй на влажной коже. Мои пальцы на его шее разжались, скользнули по его груди, чувствуя, как бешено бьётся его сердце, как его дыхание постепенно успокаивается. Мы замерли, тяжело дыша, под мерцанием гирлянд над нами, пока за окном фейерверки раскрашивали небо, празднуя Новый год. — С Новым Годом, Макс, — произнёс я, целуя его плечо. — С Новым, — ответил он хрипло. — Это что, раз мы так Новый год встретили, теперь так его и проведём?! — Ну а что?! — усмехнулся я, слегка подавшись бёдрами вперёд. — Мне тут вполне уютно. Он фыркнул, отстранился и сел, потирая шею там, где мои пальцы оставили лёгкий след. Его глаза блестели, и в них было что-то тёплое, почти уязвимое — то, от чего сжималось сердце. Я поднялся, чувствуя, как тело ноет от напряжения, и потянул его за руку. — Пойдём, приведём себя в порядок, Дед Мороз. А то твой костюм уже не спасти. Макс рассмеялся, пихнул меня в бок, и мы, подшучивая друг над другом, направились в ванную. Горячая вода смыла пот и жар. Я смотрел, как он, стоя под струями, откидывает волосы назад, и думал, что этот простой момент стоит больше, чем любые фейерверки. Мы оделись: он — в чёрные джинсы и свободную футболку, я — в тёмный свитер, который он однажды назвал «слишком пафосным для лофта». Мы сели за стол — не хотелось, чтобы еда пропала зря. Макс вдруг хлопнул себя по лбу, будто что-то вспомнил, и бросился к сумке у двери. — Чуть не забыл, — сказал он, копаясь в недрах рюкзака. — Подарок, Марс. Без него Новый год не Новый год. Я усмехнулся, чувствуя, как тепло поднимается из груди. Пошёл к шкафу, достал спрятанный конверт с золотыми снежинками и вернулся к столу. Макс уже держал в руках свёрток в тёмно-синей бумаге с серебристыми звёздами. — Ты первый, — сказал он, протягивая мне подарок с лукавой улыбкой. Под обёрткой оказался виниловый альбом — The Velvet Underground — «White Light/White Heat», оригинальное моно-издание 1968 года, Verve Records. Обложка была чуть потёрта по краям, и от этого казалась ещё живее, как старая байкерская куртка. Я знал, насколько редка эта версия. Её сырой, нервный звук был для меня как откровение. Представить, сколько ночей Макс провёл, выискивая её, я даже не пытался. — Макс… — я поднял на него взгляд, не веря. Пальцы дрожали, сжимая пластинку. — Это… чёрт, это невероятно. Он чуть смутился, улыбнулся и пожал плечами. — Пришлось покопаться. Но твоя реакция того стоит. Я покачал головой, аккуратно положил пластинку на стол, как хрупкое сокровище. Потом протянул ему конверт, чувствуя, как сердце стучит в горле. — Твоя очередь. Макс взял конверт, пальцы скользнули по золотым снежинкам. Он вскрыл его, аккуратно, как будто боялся что-то испортить. Внутри — два билета и брошюра с фотографиями: кристально чистая вода, зелёные острова. Его глаза расширились. Он замер, листая бумаги, будто не верил. Потом выдохнул и посмотрел на меня, в его взгляде было чистое изумление. — Серьёзно? Две недели на Раджа-Ампат? — голос дрожал. — Марс, это… это же нереально! Я улыбнулся. Его восторг грел сильнее любого глинтвейна. — Ты достоин куда большего, солнце, — сказал я, касаясь его руки. За окнами всё ещё гремели фейерверки. А в нашем лофте, под мигающей ёлкой, был только наш собственный Новый год.