Грехи греховные

Солнце заливало лагуну тёплым золотом, превращая воду в зеркало, где отражались проплывающие облака и тени пальм, склонённых к морю, словно в поклоне. Раджа-Ампат жил своей жизнью: волны тихо шелестели, касаясь деревянных свай бунгало, крики ярких птиц, мелькавших над мангровыми зарослями, смешивались с рокотом прибоя, разбивавшегося о рифы, и эта мелодия заглушала любые мысли о суете города. Воздух был густой, пропитанный солью, сладким ароматом орхидей, вьющихся по стволам деревьев, и тёплым запахом прогретой древесины. Наше бунгало, временный дом на эти недели, стояло над мелкой лагуной. Полы, отполированные до блеска, пахли воском, в центре комнаты возвышалась кровать с белоснежными простынями, а с террасы открывался вид на океан, где горизонт терялся в сиянии. Через стеклянную панель в полу виднелись кораллы, мерцающие розовым и зелёным, и стайки рыб, скользивших, будто звёзды в подводной галактике. Занавески колыхались на ветру, пропуская солнечные блики, которые играли на стенах, а солёный морской воздух вплетался в каждый вдох. Я стоял на террасе босой, в расстёгнутой льняной рубашке. Лёгкий бриз касался кожи, прохладный и ласковый. Передо мной был Макс — у самого края, в шортах, с загорелыми плечами. Кожа у него уже потемнела, волосы падали на лоб, задевая ресницы. Он обернулся, поймал мой взгляд — и улыбнулся. Та самая улыбка, от которой сердце сначала замирало, а потом начинало биться быстрее. — Марс, ты видел эту воду? — сказал он, и в голосе было столько восторга, будто он наткнулся на сокровище. — Она прозрачная, как стекло. Я подошёл ближе и обнял его сзади. Руки легли на талию, пальцы скользнули по коже, тёплой, слегка шершавой от соли. Он пах морем и солнцем — его запах, терпкий, знакомый, ударил в голову, как глоток вина. Я прижался губами к его шее и вдохнул глубоко, чувствуя, как под кожей у него бьётся пульс. — Ныряй, — шепнул я, касаясь губами его уха. Он едва заметно вздрогнул. — Я тебя догоню. Он рассмеялся, звонко, легко, и вывернулся с кошачьей ловкостью, заставив меня невольно улыбнуться. Шагнул к краю террасы и прыгнул в лагуну. Под водой виднелись кораллы, переливаясь в солнечных лучах. Брызги взлетели вверх, поймав свет, — как россыпь алмазов. Я сбросил рубашку, плечи сразу обожгло солнцем, и прыгнул следом. Вода была тёплая, почти горячая — ласковая, будто обнимала. Я плыл, чувствуя, как всё вокруг замирает, кроме этого света, этого моря, этого дня. Макс стоял на песчаном дне на отмели, в паре десятков метров от бунгало, смахивая капли с волос. Я подплыл, встал рядом. — Ты всегда такой шустрый? — спросил я, откидывая с его лба прядь. Пальцы задержались на скуле — тёплая кожа, соль, солнечный жар. — Только когда за мной гонится сексуальный маньяк, — сказал он, хмыкнул и облил меня водой. — Прям сексуальный, — рассмеялся я. — Очень, — ответил Макс, прикусив губу и глядя на меня. Я схватил его и притянул к себе. Наши губы встретились — солёные, горячие, пропитанные морем. Он обвил руками мою шею, пальцы зарылись в волосы, и мы целовались, покачиваясь на волнах. Мир растворился. Остался только Макс: вкус его губ, податливых, тёплых, как солнечная вода, жар его кожи, дыхание, сбившееся, срывающееся. Мои ладони скользнули по его спине, чувствуя движение мышц под кожей. Желание вспыхнуло резко, пульс застучал в висках. Я вдыхал его запах — морской, терпкий, родной. Чувствовал соль на губах, дрожь под пальцами, его сердце, бьющееся впритык к моему. — Здесь никого нет, — шепнул Макс, и голос его, хриплый, дрожащий, заставил жар в груди разлиться, сбивaя дыхание. Я улыбнулся и мягко потянул Макса к мелководью, где тёплые волны ласкали кожу, обнимая нас. Мои пальцы скользнули к его шортам, стягивая ткань, а он рассмеялся, помогая мне, его движения были лёгкими, словно танец ветра над водой. Я повернул его спиной к своей груди, притянул ближе, вдыхая солёный аромат его шеи, чувствуя, как пульс бьётся под моими губами, быстрый, живой. Правая рука опустилась ниже, пальцы нашли его вход, тёплый, мягкий. Прогретая вода облегчала прикосновения, но делала их насыщеннее, будто море сливалось с нами. Я ввёл один палец, медленно, ощущая его тесное тепло. Макс тихо выдохнул, прижимаясь ко мне сильнее, его бёдра слегка качнулись навстречу. Я двигался мягко, растягивая, чувствуя, как он расслабляется, как его тело отзывается, а дыхание сбивается, сливаясь с плеском волн. Добавил второй палец, осторожно расширяя его, с нежностью, вода усиливала каждое движение, делая их глубже, обволакивающими. Макс застонал, низко, хрипло, и повернул голову, коснувшись губами моего виска. — Хочу тебя, Марс, — выдохнул он, голос заметно дрожал от желания. Его слова ударили в сердце, жар пробил тело, и я убрал пальцы, мой член, твёрдый, пульсирующий, прижался к нему. Тёплая вода окутывала нас, усиливала каждое касание, делая движения медленными, плотными, будто море задавало ритм. Я вошёл в него, медленно, чувствуя, как его тепло сжимает мой член. Макс громко застонал, выгнулся, и сам надавил бёдрами, насаживаясь глубже, его движения были жадными, зовущими. Я сжал его бёдра, ощущая, как мышцы напрягаются под пальцами, и трахал его, плавно, глубоко, каждый толчок отдавался в теле, как волна, качающая нас. Вода не давала двигаться быстро, делая ритм медленным, но мощным, каждый вход ощущался острее, будто море делало нас ближе. Его стоны, громкие, хриплые, смешивались с плеском волн, и я чувствовал, как его тело дрожит, как он подаётся навстречу, насаживаясь на мой член с каждым движением. — Так хорошо, — выдохнул он, голос сорвался, и он сжал мои руки, лежавшие на его бёдрах, ногти впились в кожу. Я задыхался от его слов, от нашей близости, от того, как его тело сливалось с моим, а тёплая, плотная вода обнимала нас, усиливая каждый толчок. Мой член пульсировал в нём, жар его тела смешивался с теплом моря, и я растворялся в этом: в его солёном, живом запахе, в его стонах, в чувстве, что мы часть этого дикого, свободного мира. Левой рукой я гладил его живот, ощущая, как напрягаются мышцы, как его твёрдый член касается моих пальцев, пульсируя в воде. Я прижался губами к его шее, целуя солёную кожу, вдыхая его аромат, и двигался глубже, в ритме волн, которые качали нас. Его дыхание сбивалось, стоны переходили в крики, он задрожал, насаживаясь резче, жадно. — Я сейчас кончу, Марс, — простонал он, и его голос, полный огня, разжёг во мне бурю. Я ускорился, чувствуя, как вода сопротивляется, как его тепло сжимает меня, как каждый толчок отзывается в груди, в сердце. Его член пульсировал под моей ладонью, он кончил, сперма растворилась в воде, тело содрогнулось, а громкие крики разлетелись над лагуной, свободные, как шум прибоя. Я последовал за ним, жар захлестнул меня, я кончил, прижимая его ближе, целуя шею, ощущая вкус соли на коже. Волны мягко качали нас, его дыхание успокаивалось, мои ладони скользили по его бокам, обнимая, чувствуя, как он расслабляется. Я шептал ему на ухо слова, полные нежности и любви, рвущиеся из груди, как волна. — Ты сводишь меня с ума, — пробормотал я хрипло. Он тихо рассмеялся, уткнувшись носом в мою щеку, и его тепло окутало меня, как море. Позже мы отправились на дайвинг к рифам — далеко от бунгало, туда, где море густело, наливаясь глубокой бирюзой, а тишина и глубина звали, как древняя тайна. Лодка, узкая, с потёртыми бортами, резала волны, и пена шипела за кормой, белая, исчезающая в лазури. Мы были не одни: пара туристов перешёптывалась у борта, ещё двое возились с сумками, их голоса тонули в гуле мотора. Инструктор — кожа тёмная, как кора мангров, зубы — белые, как песок — сидел у руля и говорил рокочущим голосом: о мантах, скользящих в глубине, как крылатые тени; о черепахах, несущих на себе следы веков; о рифах, пылающих красками, словно подводные закаты. Солнце стояло в зените, лучи дробились в волнах, и блики вспыхивали, как осколки стекла. Острова Раджа-Ампата вставали вокруг: скалы, обвитые лианами, джунгли, где пальмы сплетались с манграми, отбрасывали тени — резкие, как вырезанные ножом. Воздух пах солью, мокрыми водорослями и сыростью прогретой земли, а в плеск волн вплетались пронзительные крики птиц. Макс сидел рядом, его плечо касалось моего, волосы трепались на ветру, загорелая кожа блестела от брызг. Он смотрел на острова, и в глазах горел восторг, яркий, глубокий, как будто он растворялся в этом мире. Здесь, вдали от города, взглядов, рамок и объяснений, мы были по-настоящему свободны. Я обнял его за талию, пальцы легли на тёплую кожу, и он улыбнулся, прижавшись ближе. Его рука скользнула по моей, сплетая пальцы: просто, привычно, будто так и должно быть. Сердце стукнуло — в этом простом касании была та самая свобода: дикая, как море, настоящая, как солнце. Я наклонился, поцеловал его в висок, солёный, тёплый, и он тихо рассмеялся, уткнувшись носом в мою шею. — Акул не забоишься? — поддразнил я, сжимая его руку, чувствуя, как под пальцами пульсирует жизнь, быстрая, искрящаяся. Он фыркнул, прищурился, насмешливо, но с теплом. — Я? Смотри, чтобы ты не верещал, как девчонка, — отозвался он, толкнув меня плечом. — Как с тем пауком в лофте. — Тот паук был монстром, — хмыкнул я, и он рассмеялся — звонко, откинув голову, будто небо могло услышать. Я притянул его крепче. Мы сидели так, пока лодка мягко покачивалась на волнах, а голоса группы сливались с шумом мотора и плеском воды — будто этот мир, в отличие от прежнего, принимал нас без вопросов. Лодка остановилась у рифов. Море здесь было почти чёрным, глубина чувствовалась в каждом движении: вода лизала борт мягко, будто шепталась. Инструктор раздал последние указания, его руки двигались уверенно, показывая жесты, понятные без слов. Мы надели снаряжение: маски, баллоны, регуляторы. Макс проверил клапаны, пальцы чуть дрожали — от предвкушения. Он бросил мне взгляд, глаза горели азартом. Я сжал его ладонь — он ответил так же — и мы шагнули в воду одновременно. Вода сомкнулась над головой. Она была тёплая, плотная, давила на грудь, но делала тело лёгким, будто мы парили. Давление тянуло уши, дыхание в регуляторе звучало глухо, в такт сердцу. Макс плыл рядом, пузырьки воздуха поднимались от его дыхания, волосы колыхались в воде, глаза через маску светились — живые, полные чуда. Мы держались за руки, пока группа расплывалась, и эта близость, даже здесь, под водой, казалась свободой. Ни взгляда со стороны, ни преграды: только он, я и море. Подводный мир раскрылся, как сон. Кораллы пылали: розовые, как утренний свет, фиолетовые, как сгустившееся небо, золотые, как расплавленное солнце. Они вздымались башнями, ветвились, как лес, или расползались полями, покрытыми узорами. Рыбы проносились мимо: алые — как вспышки, синие — как молнии, жёлтые с чёрными полосами, будто миниатюрные тигры. Стаи кружили, чешуя переливалась, как драгоценности. Над нами скользнула манта, огромная, плавная. Её крылья двигались размеренно, как танец, а тень мягко легла на риф. Ниже проплыла черепаха, её панцирь был в водорослях, глаза — древние, спокойные — будто видели нас сквозь толщу веков. Лучи солнца падали сквозь толщу воды, ломались на гранях волн, загорались на кораллах. Всё внутри билось чаще, сердце гудело, как если бы мир вдруг заговорил. Макс показал на барракуду — быструю, серебристую тень. Его пальцы дрогнули, он сжал мою руку. Я притянул его ближе. Мы плыли дальше, рядом, синхронно, дыхание одно на двоих. В этот миг мы были не просто вдвоём — мы были частью чего-то большего. Нас не было слышно, но всё между нами говорило само за себя. — Это нереально, — выдохнул Макс, когда мы вынырнули и стянули маски. Лодка качалась на волнах, солнце жгло кожу, капли стекали по его лицу, волосы прилипли к вискам, грудь тяжело вздымалась. Голос дрожал от восторга, глаза сияли, как море под полуднем. — Как будто другая планета, Марс. Я притянул его к себе, лодка качнулась, пальцы легли на талию, ощущая жар мокрой, солёной кожи. Никто не смотрел, никто не судил. Я поцеловал его — мягко, чувствуя соль на губах и тепло его дыхания. Он обнял меня за шею, зарыв пальцы в волосы, и сердце стучало: от красоты, от Макса, от этой невероятной свободы. — Марс и есть другая планета, к слову, — усмехнулся я. Он закатил глаза, но улыбнулся, прижался лбом к моему. Мы сидели так, покачиваясь вместе с лодкой, пока остальные переговаривались, делились впечатлениями. Мир — острова, рифы, небо — стал фоном. Главное было между нами. Любовь, дикая, как море. Закат тлел над водой, раскрашивая море в багрово-оранжевые оттенки, будто кто-то разлил вино. Я сидел на краю кровати, лениво листал плейлист. Занавески шевелились от тёплого бриза, в воздухе смешивались соль и аромат цветов с берега. Пол под ногами скрипел — бамбук, старый, живой. Отпуск проник в каждую клетку, медленный, тягучий, как сон. Полгода с Максом — и каждый день словно новая глава. Дверь хлопнула. Макс ввалился в бунгало — мокрый, с каплями, стекающими по груди и плечам. Шорты липли к бёдрам, волосы спутались и прилипли ко лбу, глаза блестели, как у пацана, сбежавшего с урока. Он ухмыльнулся и, не говоря ни слова, шагнул ближе, наклоняясь. Его губы, солёные от моря, коснулись моих, и я невольно втянул воздух. Запах — солнце, море, он — всё слилось в одно родное. — Макс, ёшкин кот! — рассмеялся я, отстраняясь. Мокрые руки оставили пятна на моей майке. — Ты бы хоть вытерся. И трусы сними, они же насквозь мокрые. Макс рассмеялся: — О, Марс, все твои мысли — как с меня трусы стянуть, да? Я ухмыльнулся, глядя ему в глаза: — Неправда. Ещё я думаю, как тебя трахнуть. Он замер на секунду, потом, не отводя взгляда, медленно стянул мокрые шорты. Они шлёпнулись на пол, оставив лужицу. Его член, уже полувозбуждённый, блестел от воды, и я почувствовал, как мой собственный дёрнулся в шортах. Макс, ты чёртов провокатор. — Иди сюда, — сказал я, ухмыляясь. Он шагнул ко мне, медленно, будто дразня, и провёл ладонью по моей майке, оставляя мокрый след. — Кажется, я тебя немного намочил, — хмыкнул он, стягивая с меня майку одним движением. Я приглушённо рассмеялся, чувствуя, как его пальцы скользнули по моей груди: — Макс, ты что, соблазнить меня пытаешься? Он наклонился ближе, развязывая шнурок на моих шортах, и прошептал: — Зависит от того, получается у меня или нет. Я поймал его руку, прижал к своему члену — уже твёрдому, готовому — и заглянул ему в глаза. Макс улыбнулся, томно, будто знал, что я уже попался. Без слов он опустился на колени, стянул с меня шорты вместе с трусами, и его ладони обхватили мой член. Он начал медленно водить руками — одна вверх, другая вниз, вразнобой, дразня. Я стиснул зубы, но стоны всё равно вырвались, низкие, хриплые. Чёрт, он точно знал, как меня завести. Макс наклонился, его язык скользнул по головке — лёгкое, дразнящее касание уздечки, потом уретры, — слизывая каплю смазки. Он обвёл языком вокруг головки — раз, другой, третий, — и я выдохнул, чувствуя, как жар пробирает до костей. Затем он поднялся, толкнул меня на кровать, и я, смеясь, рухнул на мягкие простыни. — Это что, плавание с акулами сделало тебя таким настойчивым? — хмыкнул я, глядя на него снизу. Макс ухмыльнулся, нависая надо мной: — Нет, твой член, который я хочу в своей заднице. Мурашки побежали по коже. Его откровенность всегда действовала безотказно, сколько бы раз я это ни слышал. Он наклонился, поцеловал меня, впиваясь в губы, слегка прикусывая нижнюю, и я ощутил, как его язык скользнул глубже. Потом он двинулся ниже — поцелуи по ключицам, груди, его язык закружился вокруг моего соска, и я застонал, громко, не сдерживаясь. Он дразняще лизнул второй сосок и продолжил спускаться — по животу, всё ниже, пока не добрался до члена. Лёгкими, почти невесомыми поцелуями он прошёлся по всей длине, а затем взял головку в рот, обвёл языком — раз, другой — и резко заглотил член целиком. Я выдохнул стон, ощущая, как мой член упирается в его горло. Макс двигался с жаром: его губы скользили по стволу, язык то кружил по головке, то надавливал, а руки сжимали мои бёдра, задавая ритм. Он то ускорялся, то замедлялся, заглатывая глубже, и я чувствовал, как его горло обхватывает меня, горячее, тесное. Он снова и снова брал мой член целиком, не останавливаясь, и смотрел на меня снизу с той самой усмешкой в глазах, кричавшей: «Ты мой». — Тише, мой хороший, — выдохнул я, хватая его за волосы, — так я кончу. Макс отстранился, облизнул губы с довольной улыбкой и поднялся. Он снова поцеловал меня, и вкус себя на его губах взорвал мне голову, будто кто-то врубил звук на полную. Я поддержал его, когда он приподнялся, взял мой член в руку и направил к своему тугому входу. Мы оба застонали, когда головка скользнула внутрь. Макс опускался медленно, плавно, пока не принял меня целиком, и замер, прикусив губу. — Обожаю твой член во мне, — прошептал он хрипло, и его слова ударили ниже пояса, как ток. Макс взял свой член в руку, провел по нему пару раз, прикрыв глаза, затем смахнул каплю смазки с головки и поднес палец к моим губам. Я облизал его, глядя ему в глаза, и начал посасывать, чувствуя, как он улыбается, довольный. Макс стал двигаться — медленно поднимался, почти выпуская меня, и опускался обратно, плавно, размеренно. Его руки скользили по своей груди, пальцы задерживались на сосках, теребя их, а он не отрывал от меня взгляд, будто знал, что я не могу отвернуться. — Макс, ты… чёртовски сексуальный, — выдохнул я, наслаждаясь видом. — Нравится? — спросил он хрипло, ускоряя темп. — Очень, — простонал я, задыхаясь от ощущений. Мой член тёрся о его тугую задницу, каждое движение било током. Я схватил его за бёдра, помогая двигаться быстрее. Макс нарастил темп, трахая себя моим членом, его рука сжала свой, дроча в ритм. Его стоны стали громкими, хриплыми, почти звериными. — Макс… я… я сейчас кончу… не могу больше, — выдавил я, сжимая его бёдра. Я кончил бурно, с громким стоном, чувствуя, как сперма заполняет его. Макс сделал ещё пару движений и тоже кончил — его сперма выстрелила, долетев до моего подбородка. Я провёл пальцами по лицу, слизнул её, глядя на него. Он упёрся руками в мою грудь, тяжело дыша, и прохрипел: — Блядь, хорошо-то как. Я убрал мокрые волосы с его лба, чувствуя, как сердце колотится. — С тобой всегда хорошо, — сказал я, и его улыбка была ярче заката за окном. Солнце жгло спину, будто хотело выжечь на коже узор. Мы с Максом забрались в лодку, покачивавшуюся на волнах. Мотор взревел, вода вспенилась за бортом, и мы понеслись к деревенскому рынку — по слухам, только там можно было прочувствовать весь местный колорит, настоящий, без прикрас. Я развалился на скамье, ветер трепал волосы, холодил лицо, а Макс рядом болтал про манго и дурианы, размахивая руками, будто дирижировал невидимой оркестровой сценой. Его улыбка искрилась, глаза светились, как у мальчишки, готового зажечь не просто рынок, а целый стадион. Лодка мягко ткнулась в пирс, доски скрипнули под нашими кедами. Рынок раскинулся перед нами, как картина: прилавки пестрели мангостинами, яркими, как будто их только что вывели масляными красками, колючими рамбутанами, ананасами, от одного запаха которых во рту становилось сладко. На сковородах шипела жареная рыба, кокосы раскалывали с сухим хрустом, а специи — шафран, чили, корица — смешивались с ароматом моря и дымом от тлеющих пальмовых листьев. Торговки в цветастых платках зазывали попробовать самые вкусные фрукты в округе, их голоса сливались с гомоном толпы, детским смехом и музыкой уличных музыкантов. Яркие ткани колыхались на ветру, а украшения из ракушек и кораллов мерцали, ловя закатные лучи, как отблески на воде. Макс рванул к первому прилавку, будто его кто-то подбросил. Схватил кусок дуриана, понюхал, сморщился, но всё равно откусил. Через секунду его лицо исказилось в такой гримасе, что я прыснул со смеху, едва не выронив телефон, пока он отплёвывался, кашлял и вытирал губы рукой, блестящей от сока. — Марс, это же отрава, а не фрукт! — прохрипел он, с видом смертельно оскорблённого, но тут же, как ни в чём не бывало, сунул мне мангостин. На губах — хитрая ухмылка. — На, попробуй. Этот норм. Почти как ты на вкус. Я хмыкнул, чуть покраснев, и разломил фрукт. Сок брызнул, липкий и сладкий, стекал по пальцам, сбегая к запястью. Вкус был ярким, как солнце на пике дня, сладость пронзала до мурашек. Я глянул на Макса — он уже пил кокосовое молоко прямо из скорлупы. Потом слизнул каплю с губ, протянул мне кокос и улыбнулся, просто, по-доброму. Его пальцы скользнули по моим, липкие, тёплые, и от этого мимолётного прикосновения будто пробило током по всей руке. — Соком меня споить хочешь? — ухмыльнулся я, отхлебнув, чувствуя, как прохлада стекает по горлу. — Споить? У меня на тебя другие планы… — подмигнул он, и в голосе, хрипловатом, с ленивой тягучестью, прозвучал такой откровенный намёк, что внутри у меня вспыхнуло, как будто кто-то вручил страсти усилитель и выкрутил громкость до упора. — Чёрт, Макс, ты даже среди фруктовых лотков умудряешься меня завести, — буркнул я, вроде бы себе под нос, уверенный, что он не расслышит. Мы шли дальше, пробуя всё, что попадалось под руку: сочные личи, сладкие, как закат в июле, терпкий тамаринд, от которого сводило скулы, и рыбу, щедро приправленную лаймом и перцем, так что язык жгло, будто его облили расплавленным солнцем. Макс хрипел, отплёвывался, но не останавливался — с упорством первооткрывателя пробовал каждую новую вещь, смеясь до слёз. — Ты бы видел своё лицо, когда жевал рамбутан, — прохрипел он, вытирая глаза, распухшие от смеха и перца. — Будто признание в любви выговаривал. — Не припоминаю, чтобы признавался в любви кому-то, кроме тебя, — отозвался я, смахивая сок с его подбородка. Он поймал мою руку и прижал к щеке. Кожа пахла морем и фруктами, пульс бился прямо под пальцами, и мне, чёрт возьми, нестерпимо захотелось поцеловать его здесь и сейчас, в этой какофонии запахов и голосов. Мы дошли до прилавка, где старуха с руками, как высохшая кора, раскладывала украшения: кораллы, ракушки, деревянные бусины, блестящие, как море в закат. Макс прошёл мимо, но его взгляд цеплялся за каждую побрякушку, как у мальчишки, наткнувшегося на клад. Мы бродили дальше, грызя спелые манго, сок тёк по пальцам, липкий, тёплый, а в шум рынка вплеталась мелодия бамбуковой флейты, которую выдувал седой старик у соседнего прилавка, будто в любимую песню врезалось гитарное соло. Макс вдруг остановился и посмотрел на меня — с той самой мягкой, обезоруживающей улыбкой, от которой каждый раз сбивало дыхание. Слова застряли в горле. Я просто кивнул и крепко сжал его руку — без слов, потому что иногда прикосновения говорят больше. — Надо взять что-то на память, — сказал он, и голос его, тёплый, как закат, задел внутри что-то тонкое. — Чтобы через годы вспомнить этот день, этот вкус, нас. Я снова кивнул, чувствуя, как его слова легли на сердце, как аккорд, который не отпускает. Мы заметили парня с древним фотоаппаратом, болтавшимся на шее — он щёлкал моментальные снимки туристам. Макс ухмыльнулся, потянул меня к нему и, прежде чем я успел что-то сказать, обнял — прижался так близко, что я почувствовал тепло его груди сквозь футболку. Его рука легла мне на поясницу, пальцы сжали кожу, и я обнял его в ответ, вдыхая запах моря и фруктов с его волос. Парень щёлкнул камеру и минуту спустя протянул нам снимок: мы вдвоём, в объятиях, с улыбками до ушей, на фоне шумного рынка, залитого закатным светом. Макс смотрел на фото, и в его глазах светилась нежность. — У тебя улыбка, как у акулы. Напоминает, как я нырял с ними, а ты пялился на мою задницу, — хмыкнул он, глядя мне в глаза. — Не только на неё, — буркнул я. Он рассмеялся, хлопнул меня по спине, и его тёплая ладонь задержалась на моей пояснице. Мы шли к лодке. Солнце тонуло в море, рынок за спиной гудел, как толпа после концерта. Рука Макса лежала в моей, он что-то вдохновенно рассказывал, а я только смотрел на него и думал, как же я чертовски счастлив, когда он рядом. Закат пылал над морем, окрашивая волны в багровый, будто кто-то плеснул в воду вино. Это был наш последний вечер перед возвращением домой, и мы с Максом рванули на пляж, чтобы выжать из него всё до капли. Песок хранил дневной жар, волны лизали берег, а воздух пах солью и свободой. Мы скинули кеды, шорты, футболки, а потом, переглянувшись с одинаково наглыми ухмылками, сбросили и плавки, швырнув их на песок. Голые, как два дикаря, кинулись в воду, тёплую, как объятия. Макс, хохоча, брызнул мне в лицо, и я плеснул в ответ, чувствуя, как капли стекают по груди, обжигающе холодя разгорячённую кожу. Он нырял, выныривал, волосы липли ко лбу, а в глазах плясало ненаигранное счастье. Я поймал его за талию — он попытался вывернуться, но в следующий момент уже прыгнул мне на плечи, чуть не завалив нас обоих в воду. Его мокрые бёдра обвили мою талию, и я, чёрт подери, ощутил, как поднимается жар — такой, что сердце застучало в висках. — Марс, держи крепче, я не пушинка! — ржал он, хлопая меня по голове. Я ухмыльнулся, крепко обхватывая его бёдра, и рванул вперёд, пока волны не накрыли нас с головой. Мы барахтались, брызгались, орали как два идиота, и я не мог перестать улыбаться. Его смех, его тело, скользящее по моему, — всё это было нашим вечером. Последним, без остатка выжатым моментом свободы. Набесившись в воде, мы выбрались на берег. Песок прилипал к мокрым ногам, жёг кожу. Я плюхнулся на покрывало, раскинутое прямо на пляже, а Макс шлёпнулся рядом, его плечо коснулось моего. Мы молча смотрели, как солнце тонет за горизонтом. Последние лучи цеплялись за небо, раскрашивая его в золото и алый, будто прощались. — Красиво, — выдохнул я, чувствуя, как момент въедается в память. Макс сжал мою руку, его пальцы, влажные от моря, переплелись с моими. — Почти как ты, — сказал он мягко. Я рассмеялся, качая головой: — Ну что за манера? Испортил такой закат своими шутками. Он тихо хохотнул, глядя на меня, и после паузы сказал: — Это так странно, что я нахожу красивым того, кого люблю? Я замер, глядя в его глаза, а потом ткнул себя в грудь: — Вот тут… Каждый раз, когда ты говоришь, что любишь меня, у меня вот тут начинает гореть. И… я никогда не смогу воспринимать твою любовь как данность. Я хотел сказать еще что-то, но не успел — Макс толкнул меня на покрывало, и я оказался в лежачем положении, прижатый к горячему песку его весом. Он навис надо мной, ухмыляясь, глаза блестели в сумерках. — Удивительное дело, а я не устаю тебе об этом говорить, — прошептал он. Его губы коснулись моих — нежно, медленно, будто он смаковал каждый миг. — Я люблю тебя, — сказал он, проводя большим пальцем по моим губам, тёплым, чуть шершавым. — Люблю целовать твои губы. Поцеловал мои веки, лёгкими касаниями, почти невесомыми. — Люблю смотреть в твои бесстыжие глаза, — его голос стал ниже, хрипловатым. Пальцы скользнули по моему плечу, вниз по руке, переплелись с моими, и он поднёс мою ладонь к своим губам, целуя её, тёплую, солёную от моря. — Люблю твои руки, твои пальцы, и всё, что они вытворяют, — прошептал он, и я почувствовал, как жар пробирает до костей. Его пальцы скользнули к моей шее, слегка сжали горло, и я выдохнул, чувствуя, как пульс бьётся под его ладонью. — Люблю твой голос и все слова, которые ты говоришь, — продолжил он, и его рука спустилась ниже, легла на грудь, где сердце колотилось, как барабаны. — Люблю твоё дыхание, когда оно такое сбивчивое, как сейчас, — сказал он, и его пальцы коснулись моего соска, круговым движением, отчего я прикусил губу, выдав мягкий стон. — Люблю твои стоны, — хмыкнул он. Рука скользнула ниже, ладонь накрыла мой уже твёрдый член, и я выдохнул, чувствуя, как он сжал меня. — Люблю твой член и как быстро ты возбуждаешься, — сказал он, хрипло, с лёгкой ухмылкой. Пальцы прошлись по бедру, он приподнял мою ногу, и его рука скользнула к ягодицам, лаская кожу, горячую от песка. — Люблю твою упругую задницу, — прошептал он, и его пальцы раздвинули ягодицы, коснувшись дырочки, слегка массируя её. Я задержал дыхание, чувствуя, как его касания пробивают током. Он прикрыл глаза, голос стал тише: — Люблю, как ты принимаешь меня. Два пальца медленно вошли в меня, раздвигая мышцы, и я выдохнул, подаваясь бёдрами вперёд, чувствуя, как жар разливается по телу. — И это тоже люблю, — хрипло выдохнул Макс. — Обожаю, как ты отдаёшься мне. Его пальцы двигались глубже, мягко трахая, и я начал приподнимать бёдра, пытаясь ускорить темп. Он заметил, как я облизал губы, и ухмыльнулся: — Люблю, как ты облизываешь губы, когда я тебя трахаю. Он добавил третий палец, наращивая темп, и я застонал в голос, чувствуя, как смазка капает на живот. Макс смотрел на меня, глаза потемнели от желания. — Люблю, когда ты такой открытый и похотливый, — сказал он, и его голос дрожал от возбуждения. Я не выдержал, провёл рукой по его щеке, глядя в его глаза через влагу, собравшуюся в моих. Хрипло выдохнул: — Макс, ради всего святого… трахни меня уже. Он не заставил ждать. Быстрым движением устроился между моих ног, закинул их себе на плечи, приподняв мою задницу, и вошёл одним резким толчком. Я выгнулся, издав протяжный стон, чувствуя, как его член заполняет меня. Макс наклонился ближе, его дыхание обожгло кожу. — Как же я люблю, когда ты стонешь, — выдохнул он. Макс двигался с жаром — глубоко, размашисто, сжимая мои бёдра так, что пальцы белели. Иногда он менял угол, и каждый новый толчок попадал в точку, от которой я терял рассудок. Стоны вырывались из горла, громкие, почти звериные. Всё вокруг исчезло: только жар его тела, резкие толчки и сладкое давление, накатывающее внизу живота, сплетая всё воедино. Ощущения накрыли, как цунами, и я кончил — ярко, оглушительно, будто вселенная взорвалась внутри. Сперма брызнула на живот, горячая, обильная, рваными толчками. Я задрожал, хватая ртом воздух, каждый нерв искрил, а тело растворялось в этом оргазме — самом мощном, что я когда-либо испытывал. Макс застонал громко: — Обожаю… когда ты… это делаешь. Макс кончил с хриплым рыком, врываясь в меня резкими, глубокими толчками, и я ощутил, как его тепло разливается внутри. Мы рухнули на покрывало, тяжело дыша, глядя в тёмное небо, где звёзды мерцали, словно ноты в тишине. Я нашёл его руку, крепко сжал, и его пальцы ответили тем же, сплетаясь с моими. Чуть отдышавшись, я повернул голову, глядя на него: — Кажется, это был замечательный отпуск.