Грехи греховные

Ночь стояла душная и липкая, словно тёплое одеяло, плотно укутавшее город. Воздух не двигался, будто застывший в своей тяжести, но внутри меня всё горело. Ощущение было таким, словно кто-то бросил спичку в сухую траву — вспышка, пламя, беспощадное разгорающееся беспокойство. Я стоял посреди своей комнаты, сжимая в ладони мятый клочок бумаги. На нём дрожащей рукой был выведен адрес — тот самый, что продиктовала мне мама Макса. Его молчание за весь день вонзилось в сознание, как ржавый гвоздь: ни звонка, ни единой строчки в мессенджере. Я чувствовал вину за то, что сам попросил его уйти. Теперь это казалось ошибкой, которую я не мог себе простить. Это чувство жгло изнутри и гнало вперёд, не позволяя остановиться. Ключи от машины холодили ладонь, когда я на цыпочках прошёл мимо гостевой комнаты, где спали родители. В полумраке ночник отбрасывал мягкий свет на их спящие лица. Мама шевельнулась, и её веки приоткрылись. Она уловила мою тень в проёме двери и тихо прошептала: — Марсель?.. Голос был хриплым от сна, но в нём уже слышалась тревога. — Мне нужно уладить кое-что важное, — ответил я, стараясь говорить спокойно. Я стремился звучать уверенно, хотя сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Отец приподнялся на локте. Его лицо было ещё сонным, с тенью недоумения. Морщины на лбу глубже обозначились, брови сомкнулись в настороженности. — Что случилось, сын? Куда ты собрался в такую ночь? В его голосе слышалась тревожная нотка, вперемешку с лёгким раздражением — от неожиданного пробуждения и беспокойства за меня. — Всё в порядке, — я попытался их успокоить, ощущая, как горло сжимается под тяжестью их тревожных взглядов. — Просто... нужно. Пожалуйста, спите. Утром обо всём поговорим. Не дав им времени на вопросы, я бесшумно вышел из комнаты и почти бегом спустился по лестнице. За моей спиной с глухим звуком закрылась дверь лофта, и я оказался на улице. Ночной воздух был тёплым и тяжёлым, пропитанным запахом асфальта и цветущей липы. Когда я повернул ключ в замке зажигания, машина послушно завелась, и я выехал за пределы города, оставив позади тускло мерцающие огни улиц. В зеркале заднего вида они постепенно превращались в далёкие звёзды. Дорога в деревню заняла больше часа. С каждым километром она становилась всё более пустынной, и казалось, что я уезжаю не просто из города, а из самой цивилизации. Сначала асфальт был ровным, фонари стояли на большом расстоянии друг от друга, и их жёлтые круги света неторопливо скользили по тёмному полотну. Однако вскоре трасса свернула в сторону, и её сменила узкая просёлочная дорога. Под колёсами громко хрустел гравий, машина подпрыгивала на ухабах, и мне приходилось крепко сжимать руль, чтобы не сбиться с пути. Фары вырывали из темноты отрывочные фрагменты пейзажа: кривые сосны с нависающими ветвями, напоминающими костлявые руки; заросли крапивы и колышущегося чертополоха; накренившиеся деревянные столбы с провисшими проводами, похожими на свисающие верёвки. Низко висящая луна озаряла дорогу серебристым светом, пробивающимся сквозь рваные облака. После недавнего дождя в выбоинах стояли лужи, сверкавшие, как осколки разбитых зеркал, и мне казалось, что я еду сквозь отражённое в воде ночное небо. Иногда дорога уходила в низины, где воздух становился плотным, насыщенным запахами сырой земли, мха и опавшей листвы. Откуда-то из глубины зарослей доносился ровный, едва слышный шум невидимой реки. Когда подъём вёл на холм, за окнами открывались тёмные поля — безбрежные, чёрные, сливающиеся с горизонтом, где дрожали редкие звёзды, тусклые, как пламя свечей на сквозняке. В некоторых местах колея была настолько глубокой, что колёса буксовали в вязкой грязи. Я сжимал зубы и давил на газ, чувствуя, как беспокойство превращается в глухой прилив адреналина. Ветер врывался в приоткрытое окно, принося запах влажной травы, земли и далёкого костра. Мысли путались, как нити в старом, поношенном свитере. Что я скажу Максу? Как объясню, что просил его уехать не потому, что хотел остаться один, а потому, что испугался? Я представлял его лицо — усталое, закрытое, с той самой морщинкой между бровей, которая появлялась, когда он пытался спрятать обиду. От этой мысли хотелось нажать на педаль сильнее, забыв о кочках и ямах. Но одновременно где-то внутри жила тревога: а если он не захочет меня видеть? А если я уже опоздал?.. Деревня встретила меня тишиной — глубокой, почти вязкой, будто её можно было потрогать. Только стрекот сверчков и редкий лай собак где-то вдалеке нарушали это безмолвие. Я заглушил двигатель у покосившихся деревянных ворот, за которыми в темноте угадывался старый дом. Он почти сливался с окружением: крыша была покрыта мхом, облупившиеся ставни висели криво, а двор зарос высоким бурьяном, шуршащим под ногами. Окна были тёмными, без намёка на свет. Я замер, чувствуя, как грудь сдавливает тревога. А вдруг его здесь нет? Вдруг мама Макса ошиблась, и он уехал куда-то ещё? Но возвращаться было нельзя. Я подошёл к двери — старой, потрескавшейся от времени деревянной створке — и постучал. Тихо, почти робко, будто боялся нарушить чужой покой. Сердце билось так громко, что я едва услышал скрип. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Макс. Его глаза распахнулись от удивления, взгляд застыл, словно он не сразу поверил в то, что видит. Волосы были растрёпаны, как будто он только что поднялся с постели. Старая, выцветшая футболка чуть приподнялась, обнажив узкую полоску бледной кожи над поясом джинсов, сидящих низко на бёдрах. В тусклом лунном свете, проникавшем в дверной проём, он казался одновременно до боли знакомым и странно далёким — будто между нами пролегли не только бессонные ночи, но и целые годы. — Марсель?.. — выдохнул он, голос дрожал от неожиданности. Брови чуть сморщились, по лбу пролегла едва заметная складка. — Что ты здесь делаешь? Что произошло? Я сглотнул, чувствуя, как комок подступает к горлу. Я не мог произнести ни слова, словно рот был полон тяжёлой, мокрой глины. Мысли путались, язык будто онемел. — Можно… войти сначала? — выдавил я, голос прозвучал хрипло, непривычно, словно не мой. — Прости, — быстро сказал он, отступая в сторону и приоткрывая дверь. — Конечно, заходи. Я вошёл в дом, и в лицо мне сразу ударил запах старого дерева, смешанный с лёгкой затхлостью и тонким ароматом травяного чая. Внутри царила полутьма. Единственный источник света — старая лампа с потрёпанным абажуром — тускло освещал угол гостиной, заливая жёлтым светом потёртый диван с выцветшей тканевой обивкой. Рядом на низком столике лежала раскрытая книга с карандашом вместо закладки, а возле неё стояла керамическая кружка, из которой ещё поднимался тонкий пар. Похоже, Макс читал, когда я постучал. Эта простая, будничная деталь вдруг кольнула — он жил здесь, в тишине, без меня. Возможно, он пытался забыть. Возможно, ему было так же больно — или наоборот, уже спокойно. Макс снова заговорил. Его голос стал чуть настойчивее, а во взгляде появилась тревога. Брови сдвинулись, губы сжались в тонкую линию. — Марсель, серьёзно. Что происходит? Ты выглядишь так, будто за тобой кто-то гонится. Я не ответил сразу. Вместо слов я сделал шаг вперёд — всего два шага, но они казались бесконечно важными. Я обнял его крепко, прижав к себе, и почувствовал, как под его рёбрами быстро забилось сердце — в том же ритме, что и моё, будто мы были соединены невидимой нитью. Его тепло захлестнуло меня, его запах — смесь мыла, пота и чего-то глубоко родного — мгновенно вернул ощущение дома. Я выдохнул с облегчением и уткнулся носом в изгиб его шеи. — Прости меня, Макс. Он замер. Его руки остались поначалу неподвижными, словно он не знал, что делать, не знал, верить ли в этот жест, в эти слова. Но всего через секунду я почувствовал, как его ладони легли мне на спину — осторожно, почти неуверенно. Пальцы сжали ткань моей рубашки, и он приблизился, прижавшись ко мне чуть крепче. — Марсель… что случилось? — прошептал он, отстраняясь настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его голос был тихим, но наполненным тревогой. В нём звучала искренняя забота, и, глядя в его лицо, я понял, что больше не могу молчать. — Объясни мне, пожалуйста. Я смотрел в его тёмные глаза, в которых отражался тусклый свет лампы, и чувствовал, как голос предательски дрожит, выдавая всё то, что я так старательно пытался скрыть. — Ты не отвечал весь день, — начал я с трудом. — Я звонил, писал… десятки сообщений. В какой-то момент просто не выдержал и позвонил твоей маме. Я не знал, что делать. Она сказала, что ты уехал сюда, что ты выглядел подавленным… что с тобой что-то не так. И тогда я понял: это моя вина. Я понял, что не должен был просить тебя уйти. Это была ошибка. Я... Он тихо вздохнул, не дав мне договорить. Покачал головой, и на его губах появилась слабая, уставшая улыбка — не от радости, а скорее от внутренней усталости. — Марс, всё в порядке, — сказал он мягко. — Не накручивай себя. Мне просто нужно было немного тишины, чтобы разобраться в себе. Проветрить голову. Но я видел, что это не вся правда. Улыбка была вымученной, натянутой, и в уголках его глаз пряталась тень, которую он пытался скрыть — знакомая, привычная. Он снова делал то, что умел лучше всего: прятал боль, чтобы не тревожить меня. — Я знаю, что обидел тебя, — сказал я, едва слышно. Горло сжималось, слова царапали изнутри, как осколки стекла. — Мне не следовало просить тебя уехать. Я вёл себя как идиот, Макс. Я не знаю, как это исправить… но я здесь, потому что не могу без тебя. Макс перебил меня мягко, но с той внутренней уверенностью, которая не терпела возражений. Я замолчал — не потому, что не хотел говорить, а потому что его голос прозвучал так, будто он наконец нашёл нужные слова. — Я уверен, ты бы не попросил меня уйти, если бы у тебя был выбор, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Я понимаю, как тебе тяжело, Марс. И я не сержусь. Честно. Я кивнул, медленно, стараясь унять дыхание. Провёл рукой по шее, как будто пытался стереть с неё напряжение, но пальцы дрожали. Всё внутри сжималось, как перед прыжком в холодную воду. Я чувствовал себя стоящим на краю — одного слова, одного жеста хватило бы, чтобы провалиться или взлететь. — Можно присесть? — спросил я, кивая на старый диван. — Конечно, — ответил он, отступая в сторону и слегка подняв руку, приглашая сесть. — Прости, я немного растерялся. Может, хочешь чаю? Я как раз только что заварил. Я тихо рассмеялся — не от веселья, а от облегчения. Его забота, простая, настоящая, как утренний свет, неожиданно пробила напряжение, которое я носил в себе весь день. — Спасибо, Макс, — покачал я головой. — Но я приехал не за чаем. Я опустился на край дивана, и пружины подо мной заскрипели, сдавленно, будто неохотно. Жестом я пригласил Макса сесть рядом. Он на секунду замялся, словно раздумывал, но потом всё же сел — близко, так что наши колени почти соприкоснулись. От него исходило тепло — живое, спокойное — даже сквозь ткань джинсов. Это тепло будто что-то пробудило во мне, что-то глубинное, древнее, что я весь день изо всех сил пытался удержать внутри. Я взял его за руку. Пальцы были чуть шершавыми — дачная работа, без сомнений. Такие знакомые, родные до боли. Я сжал их, стараясь сосредоточиться на этом ритме — на ровном, чуть ускоренном биении его пульса под моей ладонью. — Макс… я всегда немного тебе завидовал, — начал я тихо, не поднимая глаз. — У тебя замечательная семья. Тёплая, настоящая. Твои родители принимают тебя таким, какой ты есть — со всеми твоими заморочками, странностями, с этим твоим упрямым хаосом. И даже меня они любят… несмотря на то, как часто я веду себя, мягко говоря, не самым лучшим образом. Макс усмехнулся. В его глазах сверкнул свет — едва заметный, но тёплый. Он сжал мою руку в ответ — мягко, сдержанно, будто хотел сказать больше, чем находил слов. — Ты бы знал, как сильно, — произнёс он, и в голосе его прозвучала лёгкая насмешка. Я не смог не улыбнуться. Этот тон всегда возвращал меня туда, где было безопасно. Я глубоко вдохнул. Всё, что я так долго прятал внутри, всё, что копилось и не находило выхода, теперь подступало к горлу, словно вода, вырывающаяся из треснувшей плотины. — А мои… они другие, — произнёс я почти шёпотом. — Мама не злая, вовсе нет. Она дала мне многое: частные школы, занятия на скрипке, которые я ненавидел, музыкальное образование, которое так и не пригодилось. Поездки на море, где я должен был улыбаться на каждом фото — даже если всё внутри кричало: «беги». У нас всё всегда было по расписанию. Как надо. Как правильно. А теперь она ждёт, что я женюсь, заведу детей, буду жить той самой «настоящей» жизнью… А я не знаю, как ей сказать, что всё это не про меня. Что я хочу чего-то совсем другого. Макс хмыкнул. В его взгляде мелькнула грусть, короткая, как тень от облака на летнем поле. Он чуть наклонился ко мне, и его колено коснулось моего. От этого случайного касания по телу пронёсся тонкий электрический разряд — не болезненный, но отчётливо живой. — Тут я вряд ли смогу помочь, — тихо ответил он, пряча печаль за лёгкой, почти виноватой улыбкой. Я крепче сжал его руку, поднёс к губам и поцеловал — осторожно, как будто она была чем-то хрупким, драгоценным. Кожа пахла летом, травой и чем-то бесконечно родным. Его пальцы дрогнули, дыхание стало неровным, словно этот момент тоже застал его врасплох. — Я не знаю, что с этим делать, — прошептал я, чувствуя, как голос дрожит, выдавая всё, что я пытался сдержать. Он мягко коснулся моей щеки — тепло, бережно, как будто боялся спугнуть. Я закрыл глаза. Просто быть рядом с ним, чувствовать его прикосновение, его дыхание — уже было облегчением, словно тишина после долгого шума. — Марс… тебе и не нужно ничего делать, — сказал он. Его голос звучал тихо, почти шелестом — как ветер, пробегающий по листве. — Ты не обязан жить по их правилам. Ты имеешь право быть собой. Я открыл глаза. Он смотрел на меня с такой искренней, светлой улыбкой, что внутри что-то медленно начало таять. Будто лёд, который сжимал грудь изнутри, дал первую трещину. — Славный мой Марс, — продолжил он, не убирая руки, пальцами всё так же ласково проводя по моей щеке. — Я очень рад, что ты приехал. Правда. Но тебе не обязательно было этого делать. Я не обижался. То, что сказала мама… Она просто волновалась, как всегда. А я... Я скорее был расстроен. Не на тебя. На несправедливость. — Несправедливость? — переспросил я, нахмурившись едва заметно. Он кивнул. Его взгляд стал серьёзнее, глубже, но в нём по-прежнему жила та особенная, тёплая нежность — та, которую он дарил только мне. — Я бы очень хотел, чтобы ты был уверен в нас, — сказал он тихо, но твёрдо. — Настолько, чтобы представить меня своим родителям. Чтобы нам не приходилось прятаться. Чтобы мы могли просто быть собой — без страха, без стыда. — Макс… — выдохнул я. Его слова были как нож — не ранящий, а остро освобождающий. — Я люблю тебя. Сильно. До той степени, когда без тебя становится трудно дышать. Прости, если я когда-то дал повод в этом усомниться. Просто… я боюсь. Боюсь, что не смогу нас защитить. Он улыбнулся и мягко приложил ладонь к моим губам, остановив поток слов. Его смех был тихим, тёплым, как дыхание пламени. А в глазах отражался свет, мерцающий, как звёзды в высоком небе. — Глупый, — прошептал он, убирая руку. — Я знаю, что ты меня любишь. Ни на секунду в этом не сомневался. Я просто хочу жить в мире, где мы не прячемся. Где я могу держать тебя за руку. Где ты можешь поцеловать меня — не оглядываясь. Я взял его ладонь и поднёс к губам. Поцеловал её бережно, почти благоговейно. Она пахла летом и домом. Он улыбнулся — широко, тепло, так, как улыбаются только тем, кому верят без остатка. И в этот момент я понял: за этими стенами может рушиться весь остальной мир, но здесь, в этом доме, мне ничто не угрожает. — Хорошо, что ты приехал, — прошептал он. — Я скучал. — Ты не сердишься? — спросил я, затаив дыхание, будто ответ был чем-то, от чего зависело всё. Он усмехнулся, резко поднялся, легко устроился у меня на коленях, обвив руками шею и прижавшись лбом к моему. Его движение было неожиданным, дерзким, но в нём чувствовалась нежность — тёплая, искренняя, как солнечный луч на холодной коже. — Я не смог бы сердиться на тебя, даже если бы очень захотел, — прошептал он с хрипотцой, от которой по моей спине тут же пробежали мурашки. — Ты сделал для меня так много, что я не расплачусь, даже если потрачу на это всю жизнь. Он поцеловал меня — медленно, нежно, как будто заново учился. Его губы были мягкими, с лёгким вкусом соли. Пальцы скользнули по моим щекам, оставляя после себя жаркие, дрожащие следы. Когда он отстранился, его глаза блестели, а на губах играла озорная, почти мальчишеская улыбка. — Но я постараюсь, — добавил он с лукавством в голосе. Он ловко соскочил с моих колен — лёгкий, как вспышка, — хлопнул в ладоши и с преувеличенной серьёзностью сказал: — Слушай, я ведь баню растопил! А ты меня совсем сбил с курса. С дороги к приятным, телесным наслаждениям! Я рассмеялся — искренне, легко, чувствуя, как всё напряжение наконец уходит, растворяясь в его голосе, в его присутствии, в самом воздухе вокруг нас. — Так я, может, и помочь могу. С приятными, телесными… и особенно с наслаждениями, — подмигнул я, поднимаясь с дивана. Я написал родителям короткое сообщение, что не вернусь, и мы вместе вышли во двор. Баня стояла в углу участка, над ней вился тонкий дымок, извивающийся в тёмном небе. Внутри было жарко, почти удушающе. Воздух густой, насыщенный ароматами берёзы, смолы и раскалённого дерева. Я фыркнул, едва переступив порог, и вытер лоб, где тут же выступили капли пота. — Чёрт, это теперь всегда так будет? — пробормотал я, оглядываясь, словно баня могла дать ответ. Макс рассмеялся, ловко сбрасывая одежду. В тусклом свете лампы его кожа блестела, а мышцы перекатывались под кожей, когда он подбрасывал дрова в печь. Движения были уверенными, привычными, и смотреть на них было… приятно. Я тоже разделся, позволив жару обволочь всё тело. Сел на лавку, устеленную мягким полотенцем — оно было тёплым, чуть влажным, и приятно прилегало к коже. — Давай я тебя попарю, — предложил Макс, взяв берёзовый веник и одарив меня хитрой улыбкой. — Не бойся, я настоящий мастер. — Ну, попробуй, — хмыкнул я, ложась на лавку. Ткань подо мной слегка шуршала, прикасаясь к коже. — Только не переусердствуй, мастер. Он начал мягко. Веник шуршал, касаясь моей спины лёгкими, почти ласковыми ударами. Листья пахли свежим лесом, жар проникал под кожу, растекаясь по мышцам и расслабляя их до приятной вялости. Я выдохнул, почти простонал от облегчения — всё напряжение, накапливающееся днями, начинало уходить. Постепенно Макс усилил ритм. Веник хлестал сильнее, горячие удары обжигали, но в этой боли было что-то сладкое, очищающее, будто тело заново оживало под его руками. Я не сдержал смеха, повернув голову через плечо. — Знаешь… я, в целом, не из покорных, — сказал я с ухмылкой. — Но, чёрт возьми, мне почему-то очень нравится всё это. Макс хохотнул. Его глаза блестели — от пара, от жара, от веселья. — Перевернись, герой, — поддразнил он, подкидывая веник в руке, как оружие. Я послушно перевернулся на спину. Полотенце прилипло к разогретой коже, влажной от пара. Мой член, полувозбуждённый, выдавал меня без слов. Макс заметил это, конечно. Его взгляд скользнул вниз, он прищурился, и уголки губ приподнялись в знакомой, лукавой улыбке. — Ага. Вижу, как тебе «нравится», — протянул он, в голосе звучала игривая насмешка, обволакивающая, как пар. Я откинул голову на полку, чувствуя, как жар от его взгляда усиливает жар бани. — Ну, ты же знаешь, как ты на меня действуешь, — подмигнул я, голос мой был уже более низким, хрипловатым, насыщенным этим новым огнём внутри. Макс начал парить меня по груди, веник скользил по коже, оставляя горячие следы. Он двигался медленно, почти дразняще, листья слегка касались моего живота, а потом его рука заменила веник, гладя мою грудь, задевая соски, которые тут же отозвались. Его пальцы скользнули ниже, едва коснувшись моего члена, и я невольно выдохнул, чувствуя, как он напрягается ещё сильнее. Я лежал, закрыв глаза, улыбаясь, наслаждаясь жаром, его прикосновениями, атмосферой, когда вдруг вместо листьев веника почувствовал что-то мягкое, тёплое, влажное. Мои глаза распахнулись, и я увидел Макса, склонившегося надо мной, его губы касались головки моего члена, язык медленно обводил её контур. Он поднял взгляд, его глаза сияли озорством, и он улыбнулся, отстраняясь. — Прости, я не мог удержаться, — сказал он, его голос был хриплым, пропитанным желанием. Я усмехнулся, чувствуя, как мой голос становится ниже, хриплым от возбуждения. — Тут можешь себя не сдерживать, — ответил я. Макс хмыкнул, его улыбка стала ещё шире. — Тебе так нравится, когда сосут? — спросил он, наклоняясь ближе, его дыхание обожгло мою кожу. Я приподнялся, садясь на лавку, спустил ноги на пол. Моя рука легла на его щёку, большой палец медленно провёл по его нижней губе, ощущая её мягкость, влажность. Я смотрел в его глаза, чувствуя, как желание сжигает меня изнутри. — Мне нравится, когда мой член сосёшь ты, — сказал я хрипло. Макс прикрыл глаза, его ресницы едва дрогнули, и я видел, как он впитывает мои слова — как они проникают в него, заставляя дыхание сбиваться. — Чёрт, Марс, ты бываешь таким пошлым, — выдохнул он. Его голос дрожал, но в нём звучало столько наслаждения, что я не смог сдержать улыбку. Я рассмеялся, моя рука легла на мой член, пальцы медленно провели по стволу вверх и вниз, дразня, чувствуя, как он пульсирует под моей ладонью. — Ты жалуешься? — спросил я, приподнимая бровь. Макс опустился на пол между моих ног. Его колени коснулись тёплого деревянного настила, и он поднял на меня взгляд снизу вверх — такой горячий, что я тут же почувствовал, как всё тело напрягается. — Я наслаждаюсь, — ответил он хрипловато, низким, обволакивающим голосом. Он взял мой член в руку, повторил моё движение — медленно, дразняще, вверх и вниз. Не отводя от меня глаз, он наклонился, его губы коснулись головки, обхватив её, язык начал неторопливо облизывать, лаская уздечку, кончиком касаясь уретры. Я дышал тяжелее, не отрывая взгляда от него, чувствуя, как каждый его толчок посылает волны удовольствия по всему телу. — Вот именно это я обожаю… эту твою блядскую натуру, — выдохнул я, мой голос был хриплым, пропитанным желанием. Макс слегка прикусил головку, заставив меня застонать, вспышка боли смешалась с удовольствием, и я невольно подался вперёд. Он улыбнулся, глядя на меня, и медленно взял мой член в рот, заглатывая его на всю длину. Я почувствовал, как головка упирается в его горло, и громко выдохнул, мои пальцы легли на его голову, зарываясь в его влажные от пота волосы. — Хороший мальчик, — хрипло сказал я, чувствуя, как его горло сжимает меня. Макс начал посасывать, слегка поднимая голову, но не давая члену выскользнуть из горла. Его движения были медленными, но такими интенсивными, что я чувствовал, как теряю контроль. Мои пальцы гладили его скулы, я видел слёзы, выступившие в уголках его глаз, и мягко вытер их большим пальцем, чувствуя, как его кожа горит под моими прикосновениями. — Макс… солнце… ты так классно сосёшь, что… я так кончу, — выдохнул я, мой голос дрожал, я чувствовал, как оргазм подступает, как моё тело напрягается. Макс выпустил мой член изо рта, вытер влажные губы тыльной стороной ладони и посмотрел на меня. — Ты не хочешь кончить мне в рот? — спросил он хрипло. — Не сегодня, — ответил я, сглатывая, и потянул его наверх, усаживая себе на колени. Его тело было горячим, скользким от пота, и я притянул его к себе, наши губы встретились в страстном поцелуе. Его язык был жёстким, требовательным, он кусал мои губы, а я гладил его задницу, мои пальцы нашли его дырочку, горячую, уже расслабленную от жара бани. Я начал массировать её, медленно проникая внутрь, чувствуя, как он дрожит, как его тело отзывается. Мои пальцы двигались осторожно, растягивая, раздвигая, и я погрузился на полную длину, замирая, слегка вращая, дразня его. Макс прикусил мою губу, его стоны были громкими, почти болезненными. Я тихо рассмеялся, ощущая, как его зубы оставляют на коже тёплый след. — Так хочется на мой член, что готов меня покусать? — спросил я, глядя в его потемневшие глаза. Макс шевельнул бёдрами, пытаясь насадиться глубже на мои пальцы, его движения были почти отчаянными. — Если ты меня сейчас не трахнешь, я трахну тебя сам, — выдохнул он, его голос дрожал от возбуждения. Я провёл рукой по его груди, сжал его сосок, заставив его протяжно застонать. Его тело выгнулось, и я улыбнулся, чувствуя, как моё желание становится почти невыносимым. — Звучит как чёртовски приятное предложение, — сказал я. — Да блядь, Марс! — простонал Макс, его глаза горели, он выглядел так, будто готов разорвать меня на части. Я вытащил пальцы из его задницы, приподнял его, направляя свой член к его растянутой дырочке. Макс со стоном облегчения опустился на меня, его тело сжалось вокруг моего члена, и он замер, дыша тяжело. Мы снова поцеловались, его кожа липла к моей, пот стекал по нашим телам, а его руки обхватили мою шею, прижимая меня ближе. Я отвесил ему смачный шлепок по заднице, звук эхом разнёсся по бане. — Ну давай же, хороший мой, сделай нам обоим приятно, — сказал я, сжимая его бёдра. Макс начал двигаться, медленно, его тело будто танцевало: движения были плавными, грациозными, каждый раз, когда мой член оказывался в нём целиком, он громко стонал, его голова откидывалась назад, пот стекал по его шее. Он остановился на мгновение, тяжело дыша, и посмотрел на меня, его глаза были полны удивления и удовольствия. — Что сегодня с тобой?… Ты такой… огромный, — выдохнул он дрожащим голосом. Я насторожился, мои руки замерли на его бёдрах. — Больно? — спросил я, чувствуя, как тревога пробивается сквозь возбуждение. — Да, — ответил он, и в его голосе было столько удовольствия, что я расслабился. — Обожаю. Я улыбнулся, сжимая его бёдра сильнее. — Макс, ты… — начал я, но он впился в мои губы, его поцелуй был яростным, а бёдра начали двигаться интенсивнее, насаживаясь на мой член с такой силой, что я сам застонал. Он отстранился, тяжело дыша, и посмотрел мне в глаза. — Обожаю тебя во мне, — сказал он, его голос срывался, каждое слово давалось с трудом. Я сжал его член в руке, чувствуя, как он пульсирует, и Макс выгнулся назад, его стоны стали сладкими, почти кричащими. — Да, Марсель, трахай меня… ты… — он обхватил мою шею рукой, посмотрел прямо в глаза, и в его взгляде было столько жара, что я почувствовал, как теряю контроль... — Тебе нравится трахать мою задницу? Я потерял самообладание, моя рука сжала его член так сильно, что он задержал дыхание, и я прорычал: — Да, мой хороший, я обожаю трахать твою задницу. Макс улыбнулся, в его глазах сверкнул свет, и он ускорил темп — движения стали стремительными, почти яростными. — Тогда я хочу, чтобы ты кончил в неё, — сказал он, почти моля. — Кончи в меня, Марс, пожалуйста, я хочу это чувствовать. Я сорвался. С низким рыком я начал толкаться в него, резкими, глубокими движениями, чувствуя, как его тело сжимает меня, как жар бани и его стоны доводят меня до края. Я кончил, и моя горячая, густая сперма заполнила его. Макс сжался и задрожал, принимая всё до последней капли. Я перевёл дыхание, всего три секунды, и, не давая ему опомниться, снял его с себя и тут же усадил его на скамейку, подтянул его вперёд, так что он едва не соскользнул, и стал на колени между его ног. Его член был твёрдым, липким, пульсирующим, и я взял его в рот, заглатывая глубоко, до самого основания. Мои пальцы нашли его дырочку, ещё горячую, скользкую от моей спермы, и я начал трахать его, проникая глубоко, чувствуя, как он сжимает меня. Макс схватил меня за волосы, его стоны были громкими, почти кричащими. — О боже, Марс… это… я сейчас… Ма-арс… — простонал он, надавливая на мою голову. Я заглотил его член ещё глубже, чувствуя, как он упирается в моё горло, и в этот момент он кончил. Его сперма брызнула мне в горло, и я проглотил всё, не отстраняясь, пока его тело сотрясалось, а стоны затихали, превращаясь в хриплый шёпот. Он отпустил мои волосы, его руки дрожали, и я поднялся, садясь рядом, притянув его к себе. — Ты… нереальный, — выдохнул Макс слабо, но так тепло...