Последний апрель

Февраль начался с ветра. Сильного, колючего, будто затаившего обиду. Снег превратился в грязную кашу, крыши свисали сосульками, и даже небо казалось серым до злости. Всё вокруг будто изнывало — от усталости, от холода, от скрытой боли. И в этой серости наступил день, который Джисон потом долго не мог забыть. Это было в пятницу. Коридоры уже почти опустели, последние ученики спешили к выходу, хлопали дверями. Минхо задержался в кабинете, сдавал тетрадь, а Джисон ждал его у раздевалки. И не заметил, как рядом оказались они. — Ну, привет, герой второй категории, — сказал один, выдергивая у него из рук рюкзак и бросая в лужу. — А где твой защитник? Джисон обернулся — но выхода не было. Двое сзади. Один впереди. Замкнуто. — Минхо скоро выйдет, — глухо сказал он. — И что? Снова ляжет под ноги? Пусть глядит, как ты страдаешь. Они не спешили. Смаковали. Один толкнул плечом. Второй — ударил в живот, резко, внезапно. Джисон согнулся. Попытался отступить — но стены были рядом. Рукам некуда было деться. Один вцепился в волосы, швырнул на пол. — Говори, что ты тварь, — шипел один, наклоняясь к лицу. — Говори, что ты ничто без него. Иначе хуже будет. Джисон задыхался. Он пытался что-то выговорить, но слова уплывали. И тут — открылась дверь. Минхо. — Эй! — крикнул он, уже бросаясь вперёд. Но его перехватили. Двое — держали крепко, в спину упёрлась чья-то рука, в бок — локоть. Он дёргался, кричал, вырывался — но бесполезно. — Смотри, Минхо, — сказал один. — Смотри, как твой мальчик ломается. Видишь? Это — твоя вина. Минхо задыхался. Глаза бешено бегали по лицу Джисона. Он рвался изо всех сил, но хватка была крепкой. А перед ним, на полу, корчился Джисон. Тот пытался закрыться, но руки предательски соскальзывали, удары сыпались быстро: в грудь, в бок, по ногам. — Хватит… пожалуйста… — выдавил Минхо, голос сорвался. — Он ни при чём! Я… это я! — О, ты знаешь, — усмехнулся кто-то, — это даже весело. Когда герой беспомощен. И снова удар. Джисон застонал. Он не кричал — только сжал челюсти до скрежета, из носа потекла кровь. — Стойте! — взревел Минхо. — я прошу вас! И в этот момент отпустили. Всё сразу. Словно насытились. Один плюнул в сторону Джисона, другой дал Минхо под дых, просто для акцента. — До следующего раза, голубки, — бросили они и ушли. Минхо бросился к Джисону. Тот лежал, свернувшись, дрожа. Губа рассечена. Веко налилось кровью. Он не мог говорить. Только смотрел. Без гнева. Без страха. Просто… молча. Минхо опустился рядом, обнял осторожно, как хрупкую куклу. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не смог. Я… я должен был… Джисон попытался поднять руку, дотронуться до его щеки. — Ты… здесь, — выдохнул он. — Этого… уже… достаточно. Минхо не ответил. Только прижал лоб к его лбу. И в этой безмолвной, истертой боли, среди темноты школьного коридора, оба поняли — их больше не сломать поодиночке. Больница казалась чужой. Белой, неестественно яркой. Слишком стерильной для той боли, что они принесли с собой. Джисону накладывали швы молча — он сжимал простыню пальцами, не издавая ни звука. Минхо сидел рядом, не отрывая взгляда. Его руки дрожали. Но он не позволял себе ни вздоха, ни слезы. После — они не пошли по домам. Минхо отвёл Джисона к себе. В комнате было тесно, тепло. Одна узкая кровать, облупленные стены и старая лампа, дающая мягкий оранжевый свет. Минхо налил воды, подал таблетку. Сел рядом, укрыл пледом. — Ещё болит? — спросил он, глядя на рану у губы. Джисон кивнул. Минхо осторожно коснулся бинта на лбу. — Я хочу вырвать им зубы. Всем. По одному. Он выдохнул. — Но я не сделал этого. Я просто смотрел. Меня держали — а я только смотрел. — Не вини себя, — хрипло прошептал Джисон. — Как не винить? — Минхо сжал кулаки. — Я должен был быть щитом. Я был — но не смог. Мне казалось, если я встану первым, тебя не тронут. А они… Он замолк. Слишком много злости, и слишком много страха. — Ты был, — Джисон посмотрел в глаза. Медленно, уставшими зрачками. — Каждый день. Ты был. Утром, когда я не мог встать. Вечером, когда боль возвращалась. Ты мыл мои ссадины, нёс мой рюкзак, не давал мне замкнуться. Он дотронулся до руки Минхо. — Я всё это чувствовал. Знал. Ты не просто рядом — ты везде, где мне нужно было не сломаться. Минхо опустил взгляд. Губы дрогнули. — Мне страшно за тебя. — Мне страшно за тебя, — прошептал в ответ Джисон. Они сидели так, почти касаясь плечами. Тишина в комнате не давила — наоборот, укрывала. Минхо встал, достал мягкую пижаму из ящика. — Надень это. Твоё всё мокрое. Я поставлю чай. Помнишь, как ты любишь — с лимоном? Джисон улыбнулся слабо. — Помню. Только добавь мёда. Сегодня день заслуживает чего-то сладкого. Минхо ушёл на кухню. А Джисон, оставаясь один, смотрел на лампу. Свет дрожал. Как он сам. Но теперь он знал: будет чай, будут бинты, будет плед. И будет Минхо — тот, кто каждый день собирал его из боли. Тихо. Незаметно. Настояще. На кухне было тепло. Не от батарей — от пара, что поднимался над чашками, от запаха лимона и чуть подгоревшего тоста, от мягкого света, разливавшегося по старой клеёнке. Минхо поставил чайник, разлил по стаканам кипяток, бросил дольки лимона, добавил мёд — немного, с осторожностью, как будто боялся испортить вкус. — На, — сказал он, подвигая чашку Джисону. — Осторожно, горячее. Джисон взял её двумя руками. Молча, с благодарностью. Минхо сел напротив, положив подбородок на ладонь. Несколько секунд они просто слушали, как скрипит стол и капает где-то из крана. — Я сегодня подумал, — тихо начал Минхо, — что если бы ты не говорил ничего… если бы даже не смотрел на меня, — я бы всё равно сидел с тобой. Ухаживал. Знал бы, что ты чувствуешь. Он улыбнулся грустно. — Как будто ты стал частью чего-то, что нельзя выбросить. Даже если оно разбито. Джисон опустил взгляд в чай. Пальцы слегка дрожали. — Я ведь всё чувствую, — сказал он. — Даже когда молчу. Даже когда кажется, что мне всё равно. Он прикусил губу. — Я просто не умею говорить. Не знаю, какие слова подойдут. Потому что когда я думаю о том, что ты рядом… внутри сжимается, будто что-то хрупкое. Минхо кивнул. — У меня так же. Бывает, иду и думаю — вдруг ты исчезнешь. Перестанешь приходить. Он посмотрел в окно. За стеклом мерцал февральский снег, редкий и медленный. — А потом ты появляешься. Вон тот шрам, на щеке, он почти прошёл. А ты всё ещё тут. — Я не уйду, — сказал Джисон. — Даже если завтра снова будет больно. Он отхлебнул чая. Поморщился, но не отпустил чашку. — Знаешь, ты сказал тогда… что хочешь вырвать им зубы. А я — хочу, чтобы они хоть на миг почувствовали, каково это. Он поднял глаза. — Каково — быть куском мишени, по которой каждый день прицельно бьют. — Я знаю, — сказал Минхо. — Я бы сам не выдержал. Если бы не ты. На мгновение повисла пауза. Минхо отодвинул чашку, встал и подошёл ближе, сел рядом. — Джисон, — он сказал мягко, почти шёпотом, — ты не обязан быть сильным. Ты просто… живи. Пей ча й. Дыши. Я рядом. Всегда. Джисон не ответил. Он только наклонился и облокотился лбом на плечо Минхо. И этого было достаточно.