лекарство от страха.

Полная темнота, к которой никак не могут привыкнуть глаза, продолжая судорожно в страхе бегать по комнате их одного уголка в другой, дальний. Свет уличных ламп совсем еле-еле пробивается сквозь плотно зашторенные окна. Из улицы, с открытой настежь форточки доносится запах ночной свежести. Полная тишина, вселяющая в грудь неизведанные, непонятные человеку чувства, погружающие его в достаточно странное для него состояние. Лишь изредка слышен шум проезжающих мимо машин, явно спешащих куда-то, возможно, домой, в объятия тёплой кровати и уюта. Сынмин сидит примо сейчас на кровати, прижимая к себе ноги и обнимая их, будто держит, чтобы никто не мог их забрать, будто сам прячется от страшного мира существ, которые периодами охотятся за его, казалось бы, совсем ненужной им, ничтожной и бесполезной по их мнению, головой. Он в своей свободной ладони одеяло стискивает безжалостно, словно если Ким отпустит его, то на него тут же набросятся, а так есть хоть какой-то сдерживающий барьер. Его плечи очень сильно напряжены, а тело сжалось в один крупный комок. По спине пробежалась стайка мурашек, стоило парню наткнуться на тёмный угол в другом конце его комнаты. Он был полностью в тени. Казалось, вот-вот и эта тень начнёт разрастаться, полностью постепенно обволакивая всю комнату, заканчивая самим Сынмином, пока тот будет задыхаться и ловить воздух, как рыбка. От одной только такой мысли парень начинает хмуриться и прикрывать глаза, мотая головой из стороны в сторону, пытаясь наконец прийти в себя, потому что ему уже есть шестнадцать, он не маленький мальчик, чтобы бояться, плакаться и писаться от каких-то монстров. И ведь главное, что он никогда ничего подобного не боялся. Максимум до шести лет его преследовали страхи, что вот-вот из тени ночи кто-то выскочит и набросится на него, чтобы полакомиться человеческим мясом или энергией. Но вот сейчас он здесь, на кровати и со страхом на душе. Сынмин и сам далеко не понимает, откуда это вдруг начало проявляться, почему ему начало резко все мерещиться в ночной темноте. Он знает и понимает, что все это — его фантазии, сверхъестественные бредни, которые не имеют ни шанса на исполнение в реальной жизни, но ничего не может поделать с тем, что ему страшно. Ничего не может поделать с тем, что вокруг него ни чуть не успокаивающая атмосфера, а давящая. Что над его душой огромный камень, собранный из кусочков тревоги, страха и переживаний. Что в его горле застрял противный ком, а в сердце — беснующаяся во все стороны тревога. Она разрастает в нём с каждым разом всё больше, заполоняя собой все внутренности, которые будто бы начинает от этого очень сильно скручивать, переворачивая и выворачивая абсолютно всё. Губы сжаты в полоску, а глаза зажмурены. Кажется, сегодня его ничто и никто не спасёт от собственной жгучей тревоги, обжигающей все внутренности парня, и едкого страха, прилипшего тонким и липким слоем к слегка смуглой коже. Как жаль, что Сынмин не способен контролировать этот подбирающийся, крадущийся к нему из-за спины страх и ужас Снаружи комнаты послышались тихие шаги, доносящиеся со стороны другого конца квартиры — кухни. Они все приближаются и приближаются к комнате парня, раздаваясь с каждым разом все громче, а тревога Сынмина постепенно, очень медленно начинает сходить на нет. Он прислушивается к тихим шагам, отсчитывая мысленно момент, когда дверь в комнату приоткроется. Противный дверной скрип раздаётся, напоминая хозяину квартиры смазать дверь. Ким поворачивает голову в сторону раздавшегося последним звука и встречается взглядом с чужим немножко растерянным лицом его лучшего друга, который тут же начинает в непонимании хмуриться, склонять на бок голову и хлопать ресницами, думая, с чего бы начать. Чонин вглубь комнаты проходит, минуя кровать, чтобы тихо, но с небольшим звоном, поставить на деревянную парту наполненные водой обе стеклянные кружки. Он обратно поворачивается, упирается ладонями в парту и снова возвращает свой вопросительный взгляд на парня. —Тучка, ты чего не спишь? — ласково все же спрашивает Ян. Вопрос скорее риторический, он и сам уже начал прекрасно понимать, что не так и почему Сынмин выглядит достаточно встревоженно в сравнении с обычным его поведением. Он одну из своих рук освобождает от парты, чтобы вслепую назад потянуть, дабы взгляд от друга не оторвать, и включить потрёпанный жизнью светильник, который, возможно, поможет Сынмину успокоиться быстрее. Комната наполнилась тёплыми мандариновыми лучами, исходящими от ночника. Тени стали уменьшаться, как и страх Мина, который глаза от парня напротив отвёл и губу свою нижнюю прикусил. —Да так, неважно — тихо проговаривает он, взгляд бросая на часы, стоящие на столе. Время уже было около пяти утра, но вставать рано им завтра не нужно было, выходной как никак. Чонин на это лишь хмыкает задумчиво и к выделенной ему на время ночёвки постели удаляется, чтобы лечь туда и провалиться в сон, ведь прошедший день оказался достаточно насыщенным для него. Сынмин смотрит ему в спину, слушает противный скрип устаревших половиц. Он в ладони одеяло сильнее сжимает, и все же набирается сил и воздуха произнести: —Чонин, — тот оборачивается на зов, голову склоняя в немом вопросе, и в лицо парня напротив вглядывается, пытаясь лучше увидеть в темноте, ведь свет светильника не достигал чужого лица, — ложись со мной. И Сынмин чувствует себя достаточно странно, ему неловко до жути из-за собственной просьбы. Кажется, она не должна была вырываться изо рта. Но ведь слово — не воробей, его не поймаешь, поэтому ему ничего не остаётся делать, кроме как тихо и молча корить себя за произнесённые самим же собой слова. Его взгляд метается из стороны в сторону. Он уже хочет отмахнуться от своей просьбы, начать оправдываться, мол: "я пошутил" или "это была проверка", как вдруг замечает шаги парня напротив в свою сторону. Оправдания так и не были произнесены. В груди не было достаточно воздуха для этого. Он не успел набраться до того момента, как на кровать поверх одеяла легло чужое тело. Доски кровати прогнулись, прежде чем протяжно и жалобно проскрипеть, выполняя свою работу. Простыни громко зашуршали, пока парень пытался удобно устроиться на чужой постели у стены. Сынмин тут же ощутил приятное тепло чужого тела рядом с собой. Чонин по чужой талии похлопал ладонью, их общим языком жестов говоря: "ложись". Вроде совсем небольшое прикосновение через ткань одежды, а на коже словно отпечатался ожог. Сынмин даже немного тормозит, после чего уже понимает и укладывается у краешка кровати. Ему неловко ложиться ближе. Кажется, будто его другу станет от этого жеста очень некомфортно, что он и так сейчас, скрипя зубами, согласился просто полежать рядом, чтобы к парню в душу хоть какое-то спокойствие пришло. Сынмин губу немного прикусывает, чувствуя, как щеки постепенно розовеют от стеснения и неловкости возникшей ситуации. «Надо почаще следить за тем, что говоришь», — думается ему, пока он пытается рассмотреть лицо парня напротив в темноте, но никак не удаётся даже со светящим неподалёку светильником. —Ближе ложись давай, упадёшь а то ещё, — сонным голосом проговаривает Ян, тут же подавляя свой рвущийся изо рта зевок. Со стороны Сынмина не происходит абсолютно никаких ответных действий, на что Чонин хмурится, сам аккуратно на ощупь находит запястье Кима, чтобы осторожно притянуть ближе к себе. Горячая ладонь Чонина ярко контрастирует с ледяной кожей Сынмина, обдавая приятным теплом, которое бы очень хотелось сохранить на подольше. Хотя важно больше не само тепло, а ощущение чужой ладони на своём запястье. Парень сдаётся и двигается ближе. Значительно ближе. Он укладывает свою руку на Чонина. Слегка, будто Ян - самая настоящая хрупкость, вещь, которая треснет от одного лишь небольшого касания, обнимает, потому что с детства у него такая потребность, жертвой которой стал его друг, — обнимать что-либо во сне, прижимаясь. Чонин на это лишь ухмыляется в полусне, кладёт ему руку за спину и тянет ближе к себе, обнимая второго полноценно. Теперь Ян способен был слышать чужое прерывистое дыхание, что очень успокаивало его. Он ладонью своей туда-сюда водит круги по чужой спине, словно массажирует в усыпляющем жесте, моментами щекоча чувствительную, холодную, нежную на удивление кожу спины своими пальцами, чьё тепло и чей жар чувствовался даже сквозь плотную ткань домашней футболки для сна. Сынмин своё учащённое сердцебиение успокоить пытается, заставить сердце перестать скакать из стороны в сторону по грудной клетке. В комнату, через открытую форточку, пробирается холодный небольшой ветерочек. По коже плеча, оголённого из-за слегка спавшей футболки, пробегаются лёгкие, но противные мурашки. Парень жмётся сильнее и носом утыкается в чужую шею. Чонин тут же слегка хихикает из-за небольшой щекотки, возникшей по причине горячего чужого дыхания, контраста температур человеческих тел двух друзей и Сынмина, вдыхающего приятный фруктовый запах, оставшийся до сих пор на шее друга, геля для душа. Ким смелеет и полноценно руки заводит позади чужой спины, накрывая ту своими холодными ладонями, крепко цепляясь пальцами за растянутую ткань футболки. Он чувствует, как в его волосах начал копошиться парень, поглаживая кожу головы и изредка небольно оттягивая чёрные пряди пахнущих сладким шампунем волос. Сынмин расслабляется от таких действий постепенно и разжимает ткань, смятую в его ладонях. Он указательным пальцем начинает узоры выводить на чужой спине, рисуя различные созвездия, в том числе придуманные им самим, соединённые спрятанными родинками спины парня рядышком. Это начинает медленно, но верно убаюкивать. На улице невозможный холод, неожиданно возникший под конец апреля и начало мая, который, казалось бы, является одним из самых жарких месяцев в году. Несмотря на это в груди разливается приятное тепло, будто бы заполоняя все предоставленное пространство. Сердце больше не стучит бешено, бегая да прыгая из стороны в сторону, а постукивает тихо и легонько, успокоившись. На губах растягивается мягкая улыбка. Глаза начинают постепенно слипаться, держать их открытыми становится труднее с каждой прожитой секундой. Сынмин будто бы находится сейчас на самой границе фантазийного мира сновидений и нашей вселенной, этой комнаты. Он краем уха уже слышит тихое сладкое посапывание со стороны Чонина, уже успевшего провалиться в самую бездну сна. Но тот всё ещё продолжает даже сквозь сон выводить круги ладонью по чужой спине и перебирать тёмные пряди волос своего друга. Киму страшно, что завтра он проснётся, и никто рядом с ним, под боком, не окажется. Боится, что это все лишь выдумки, ночные фантазии головы, только что пережившей стресс из-за страхов. Но он выбирает лишь мысленно надеяться, что его другу снятся наилучшие сны о прекрасной жизни, пока сам придвигается к парню поближе, чтобы прижаться посильнее. Ему совсем не хочется терять полученное тепло, жар от тела, спящего рядом. Он одеяло посильнее накидывает на них, прежде чем самому окончательно провалиться в сон. И в этой глухой тишине кромешной тьмы ночи, что была изначально полна страхов и ужасов, были слышны лишь два спокойных, стабильных дыхания в унисон, сливающиеся практически в одно целое. В этой тишине растворились все сказанные минутами ранее пару слов, которых было вполне достаточно, чтобы убавить возникающую из ниоткуда панику. Ныне эта тишина принадлежала не монстрам, живущим в тенях старенькой комнаты, поджидающим свою добычу на каждом шагу. Здесь не было слышно какого-либо осуждения за проявленные страхи и фобии, презирания, банальных слов: "Ты уже не маленький", которые лишь усуглубляли в своём роде ситуацию вместо нормальной реальной помощи. Ныне тишина принадлежала более приятному и тёплому чувству — удовольствию, спокойствию, принятию чужих, даже если глупых, страхов, и, возможно, любви, для которой не нужны были слова, которая была выражена в аккуратных, приятных телу прикосновениях, отдававшихся на коже не видными, фантомными ожогами. И завтра они проснутся вдвоём от надоедливого будильника, который кто-то забыл выключить в побеге от проблем и дел. Они начнут шуточно из-за этого спорить, параллельно с этим решая, кто именно первый полез в объятия, и кто больше всего отпил воды из чужой кружки. Комната снова зальётся смехом, и в этот раз на углах комнат тени будут лишь небольшие, что никакой монстр там даже при огромном желании не уместится и не выживет.