Happy place

— Пьеро, ты забыл расписание на завтра.— Голос Мии прозвучал спокойно, почти буднично, хотя сердце снова предательски кольнуло. Он даже не посмотрел на неё, просто кивнул и забрал планшет из её рук. — Спасибо, — коротко буркнул он и продолжил разговор с продюсером, не обратив на неё больше ни взгляда. Мия стояла чуть в стороне, стараясь не показывать ничего на лице. Она привыкла к такому. За год работы рядом с ним она научилась быть тенью — незаметной, но незаменимой. Второй рукой. Всегда на шаг впереди. Вода с лимоном, смена рубашки за сценой, списки гостей, билеты, подарки от фанатов, забытые на столе очки, пропущенные звонки. Она знала, как он пьёт кофе (чёрный, без сахара, с пенкой), какие песни любит репетировать в одиночестве и когда именно ему лучше не попадаться на глаза. А ещё она знала, как он улыбается, когда не на камеру. Как наклоняет голову, когда сосредоточен. Как поправляет очки, когда нервничает. Она знала всё. И каждый день заставляла себя забыть главное — что влюблена. — Мия, ты проверила список цветов для гримёрки? — Его голос вернул её к реальности. — Да. Белые лилии, как ты любишь. — Только не забудь, чтобы не было запаха. В прошлый раз я чихал весь вечер, — с раздражением напомнил он. — Конечно, я уже заказала специальные. Иногда он был добр. Иногда шутил. Иногда даже спрашивал, как прошёл её день. Но чаще — просто использовал как часть механизма, как удобную деталь в хорошо налаженном графике его жизни. Она же просто кивала. И оставалась рядом. Сегодня был концерт в Лионе. Завтра — Цюрих. Потом — Вена. Мия знала, что будет завтра: утренний саундчек, кофе в шесть, костюм отглажен к семи, голосовые разминки, список гостей, автограф-сессия, и он снова скажет ей "спасибо" таким тоном, как будто она курьер. А она всё равно будет рядом. Потому что в этом и была её работа. И её личная пытка. Вечер в Цюрихе выдался холодным, хоть и весенним. Арена медленно заполнялась, зрители занимали свои места, предвкушая магию живого исполнения. За кулисами всё кипело: ассистенты бегали с планшетами, гримёры поправляли макияж, звукоинженеры обменивались короткими фразами в гарнитурах. Мия уже час как проверила всё. Казалось бы. — Микрофоны, проверка один-два, — раздался голос звукорежиссёра. — Всё в порядке, — сказала она в наушник, немного торопясь. Её пальцы дрожали — не от холода, от усталости. Четвёртый день подряд без сна, перелёты, смена отелей. Но она справлялась. Как всегда. Или думала, что справлялась. Пьеро прошёл мимо неё, в костюме, сосредоточенный. Даже не взглянул. Только на миг остановился у зеркала, поправил галстук. — Всё готово? — спросил без эмоций. — Да. Всё под контролем, — уверенно ответила она. А через пятнадцать минут всё рухнуло. Он вышел на сцену. Свет ослеплял. Публика аплодировала. Первый аккорд — и сразу сбой. Пьеро сделал шаг вперёд, поднёс микрофон — и услышал резкий фоновый свист. Системы не отрегулированы. Его голос отдавался с задержкой, он не слышал себя. Ноты плясали, как пьяные. Он пытался спеть первую строчку — и сбился. Момент паники. Он метнул взгляд за кулисы, в темноту, прямо туда, где стояла Мия. Она побледнела. Песня всё-таки пошла, но неровно. Он весь концерт держался, как мог — профессионализм не позволял иначе. Но она уже знала: после выступления он найдёт её. И он нашёл. За кулисами он снял микрофон, бросил на стул и повернулся к ней. Глаза горели от злости. — Что. Это. Было? — Голос — холоднее швейцарского вечера. Мия не успела открыть рот. — Я не слышал себя! Я не знал, где я! Ты должна была проверить настройки! — Я… я отдала всё по листу, как всегда… — Не «как всегда», — перебил он. — Сегодня ты облажалась. И из-за тебя я выглядел идиотом перед тысячами людей! — Прости, я… я могла… — Нет, Мия, не могла. Это твоя работа. Ты здесь не для того, чтобы просто стоять с планшетом и мило улыбаться. Ты должна всё контролировать! Она стояла, прижав руки к груди, боясь дышать. — Я… я не специально… — Мне плевать, специально или нет. Ты подвела меня. Слова били сильнее пощёчин. Она чувствовала, как подступает горло. Щёки вспыхнули. Всё внутри оборвалось. — Я стараюсь… каждый день… — прошептала она, — Я просто устала… — Устала? Тогда, может, тебе стоит отдохнуть. Найти себе работу попроще. Где не нужно думать. Её глаза наполнились слезами. Он обернулся и ушёл. Просто так. Оставив её стоять посреди холодного закулисья, будто ей ударили под дых. Мия не сдержалась. Слёзы хлынули сами. Она никогда не видела его таким. Никогда не чувствовала себя такой… ненужной. Мия стояла в темном закулисье, прижавшись спиной к бетонной стене. Сцена за её спиной давно стихла, публика разошлась, но её сердце всё ещё грохотало, будто под ней продолжался концерт. Она не помнила, как именно добралась сюда. Ноги сами вынесли. После того, как Пьеро ушёл, она осталась на месте, не в силах пошевелиться. В груди всё горело: обида, усталость, боль. И слёзы... Слёзы не поддавались контролю. Она не плакала показательно, не всхлипывала в голос. Нет. Это были тихие, сдавленные слёзы. Такие, от которых першит в горле и щиплет под веками. Она прикрыла рот рукой, чтобы не издать ни звука. В этой тишине даже её дыхание казалось криком. А потом она почувствовала его взгляд. Пьеро стоял в нескольких метрах, почти в тени, с планшетом в руке, будто искал кого-то. Его глаза замерли на ней. Он увидел. Всё понял сразу. Как она дрожит. Как прячет лицо в ладонях. Как отчаянно глотает рыдания. И он не подошёл. Его рука сжалась на планшете. Челюсть напряглась. Он сделал полшага вперёд… и замер. Что-то внутри него металось, как дикий зверь в клетке. Он хотел сказать что-то — может, «прости», может, просто её имя. Но гордость в нём была сильнее. Он отвернулся. На следующее утро всё было, как обычно. Пьеро уже был в зале для саундчека, окружён техникой и музыкантами. Он разговаривал чётко, уверенно, с лёгким раздражением — как всегда перед концертом. Он будто не помнил, что накануне в его голосе была злость, а в её — слёзы. Мия вошла тихо, одетая в бежевый худи и джинсы. Волосы убраны в хвост. На лице — ни макияжа, ни улыбки. Только красные глаза выдавали бессонную ночь. Он заметил это сразу. Она стояла в дальнем углу зала, проверяя список. Не смотрела на него. Не искала его взгляда. Не подходила, как обычно. Словно боялась ещё одного удара. И всё же он смотрел на неё. Секунду. Другую. Может, чуть дольше, чем следовало. — Где список песен на вечер? — спросил он. Голос — ровный, холодный. — Уже отправила в техотдел. — Она говорила так тихо, будто боялась, что дрогнет. — Могу ещё раз скинуть. — Не нужно, — сухо ответил он и отвернулся. Он продолжал быть холодным. Словно ничего не произошло. Словно он не видел, как она плакала. Словно её глаза не были красными от слёз, вызванных его словами. Но внутри у него всё свербело. Пьеро прекрасно знал, что был резок. Знал, что она не заслужила такой вспышки. Да, была ошибка. Но он перегнул. И теперь стоял тут, сжатый, напряжённый, и не знал, как справиться с этим чувством. Попросить прощения? Нет. Слишком сложно. Слишком много всего между ними. И всё же, когда она прошла мимо него, не сказав ни слова, он почувствовал, как у него сжалось внутри. Он никогда не видел её такой чужой. День прошёл почти в тишине. Мия не говорила больше, чем требовала работа. Всё, что она делала — чётко, по списку, без лишнего взгляда в его сторону. Пьеро это замечал. Он замечал всё: как она избегает его взгляда, как будто боится снова попасть под его холод. Как сжимает руки, когда он заходит в комнату. Как её голос звучит сдержанно, словно за ним стоит целая стена боли. И что-то внутри него грызло. Без остановки. Сначала он убеждал себя, что она допустила серьёзную ошибку. Что его злость была оправданной. Он ведь вышел на сцену — и не мог петь. Из-за неё. Это факт. Но теперь… он видел, как она изменилась за одну ночь. Как её взгляд потускнел. Как у неё опустились плечи. И это было из-за него. Он смотрел, как она расставляет планшеты и папки в гримёрке. Старается быть как всегда собранной. Но в её движениях не было прежней лёгкости. Ни одной искорки. Только механика. И тогда в комнату вошли Иньяцио и Джанлука. Оба в чёрных футболках, немного взмокшие после саундчека. Их взгляды на секунду пересеклись — и всё стало ясно. — Нам нужно поговорить, — сказал Джанлука. Спокойно, но твёрдо. Пьеро медленно повернулся. — О чём? — О тебе, — вмешался Иньяцио, скрестив руки на груди. — И о том, как ты разговариваешь с людьми, которые рядом с тобой каждый день. Пьеро вздохнул, натянуто. — Вы хотите сказать, что я должен извиниться? — Нет, — отрезал Джанлука. — Мы хотим, чтобы ты понял, что именно ты сделал. Это была не просто ошибка на сцене. Это был человек, который ночами работает, чтобы тебе было легче. Который отдаёт тебе всего себя, и не просит ничего взамен. А ты накинулся на неё так, будто она враг. Пьеро нахмурился, но не ответил. Потому что всё, что они говорили — попадало точно в цель. Иньяцио продолжил: — Ты видел её сегодня? Как она выглядит? Как она двигается? Она боится снова допустить ошибку, потому что боится, что ты снова уничтожишь её одним словом. И ты знаешь, что самое странное? Она всё равно здесь. Всё равно рядом. Как всегда. Тишина повисла тяжёлой волной. — Ты перегнул, — добавил Джанлука. — Мы все ошибаемся. Но так с ней нельзя, Пьеро. — Я знаю, — выдохнул он наконец. Глухо. Почти неслышно. — Я просто… Он не договорил. Потому что не знал, что сказать. Потому что чувства внутри него были спутаны в узел. — Я всё видел, — добавил Иньяцио. — Как ты хотел подойти к ней. Но не смог. Может, пора перестать быть таким гордым? Пьеро ничего не ответил. Только опустил взгляд. Тем временем, Мия сидела на подоконнике у конца коридора, где никто её не замечал. Сжимала в руках наушники, уже десять минут не включая музыку. Смотрела в окно, за которым разливался вечер. Её сердце болело. По-настоящему. В ней копилась горечь. Горечь от того, что она дала себе поверить, что он — не только артист, не только работодатель. Что он — человек, способный видеть больше, чем файлы и микрофоны. Человек, ради которого она вставала по утрам с огоньком. Человек, из-за которого сейчас ей больно. «Глупая, — думала она. — Как ты могла?» Она ведь знала, кто он. Знала, что он требовательный, резкий, прямолинейный. Знала, что работа с ним — это как ходить по лезвию. Но всё равно… Всё равно он ей нравился. И это было самым невыносимым. После всего, что он сказал… после того, как он уничтожал её одним взглядом, — он всё равно оставался для неё тем самым человеком. Тот, чьё одобрение значило больше, чем всех других вместе. Тот, от чьих прикосновений по случайности мурашки бежали по коже. Тот, к кому она невольно тянулась. И именно это причиняло ей наибольшую боль. Она корила себя за свои чувства. Стыдилась их. Но не могла остановить. А Пьеро, оставшись один, стоял в пустой гримёрке, глядя в зеркало. И впервые за долгое время он чувствовал себя неуверенным. Потому что видел в отражении человека, которого не узнавал.