До веку и до вечера

Рейджи стоял над ней, держа двумя пальцами за подбородок. Его лицо походило на гипсовую маску, не выражающую ничего, кроме холодной надменности. Спустя пару мгновений, показавшихся Вере вечностью, он отошёл, прикрыв рубиновые глаза. - Я решу, что с вами делать по возвращению из города, сейчас некогда возиться, - Рейджи встал вполоборота, искоса поглядывая на замершую в ожидании Веру, - и на будущее, если оно у вас будет... Потрудитесь забыть вашу очередную дурную привычку - шляться по чужому дому где вздумается. Я не обязан бегать как нахлёстанный в поисках вашей бестолковой персоны. "Сколько пафоса-то, блин..." - Простите, господин Сакамаки, - Вера пересилила себя и постаралась говорить как можно уважительнее и спокойнее, - я просто заблудилась. Ваш особняк такой огромный... а я страдаю топографическим кретинизмом. Лайто при этих словах глупо хихикнул, но осёкся под неумолимым испепеляющим взглядом старшего брата. - Вам троим уже давно пора быть готовыми к выезду, - с устало-раздраженным видом произнёс Рейджи, - как и вам, мисс Токатцу. Иначе у вас появится более веская причина для страданий. Выражения бледных лиц двух рыжих вампиров были достойны кисти художника. Только великий Аято талант мог бы передать всё разочарование и недовольство от несбывшихся надежд относительно расправы над Верой, которое переполняло их физиономии. Лайто по привычке наплевательски ухмыльнулся и пожал сутулыми плечами, побредя вдоль коридора и что-то насвистывая, а вот Аято насупился, приподнимая верхнюю губу и обнажая клыки, издавая гневное шипение. - Ты особо не расслабляйся, щекастая. Я ещё доберусь до тебя, и твой Рейджи тебе не поможет! "Рейджи не мой!" Вера, естественно, в текущей ситуации не могла выкрикнуть это и плюнуть Аято в лицо, хотя очень хотела. Однако сочла нужным не отказывать себе в скромном удовольствии уколоть его иначе: - Штанину поправь, Великий инквизитор, а то запнешься, клыки сломаешь. - Ты... - зрачки Аято сузились, а острые зубы полностью обнажились, превратив рот в звериную пасть. Вера предусмотрительно отошла поближе к Рейджи. После пережитого адреналин в её крови зашкаливал, толкая на необдуманные отважные поступки, граничащие со слабоумием. Конечно, дразнить вампира, могущего свернуть ей шею одним движением, было неумно и опасно, но Вера в тот момент об этом совершенно не думала. Вдобавок, она была отчего-то уверена, что в присутствии Рейджи его братья ничего с ней не сделают. Как том анекдоте про Чебурашку - "а кто против нас с Геной?". Аято, судя по всему, тоже не хотел напрашиваться на комплимент от брата, поэтому клацнул зубами и ретировался, ворча на ходу и бубня страшные проклятия в адрес Веры. Наша смертная же, гордо подняв немытую растрёпанную голову, радовалась своей маленькой победе, пусть и до окончательного триумфа было далеко. Канато по-прежнему стоял у портрета своей матери, Корделии, будто не слышал указаний Рейджи. - Тебе теперь не холодно, мамочка? - мурлыкал он нараспев, будто колыбельную, поглаживая коготками раму, - тебе тепло, да? Мамочка... Змея-предательница! Он ни с того, ни с сего заверещал, перейдя на срывающийся фальцет, и занёс руку с удлинившимися когтями, будто желая распороть полотно на лоскуты, но из-за роста не мог дотянуться. Поэтому он принялся яростно царапать позолоту рамы, оставляя глубокие борозды. Когти при соприкосновении с металлом производили такой жуткий скрежет, что Вера заткнула уши. - Хватит! - воскликнула она, - прекрати! Канато остановился и поглядел через плечо на русскую учительницу, будто только сейчас вспомнил о том, что она вообще существует. При виде его перекошенного лица и дьявольского блеска в расширенных глазах, Вера пожалела, что напомнила о себе. Она повернулась к Рейджи, мысленно ища защиты, но тот даже не притворился заинтересованным в её судьбе, поправив очки и заложив руки за спину - разбирайся, мол, сама, а я погляжу. Вера нервно сглотнула, вновь поворачивая голову к картине, и тут же чуть не столкнулась нос к носу с Канато, стоявшим уже рядом с ней. Японский городовой, она никогда не привыкнет к этой дурацкой вампирской телепортации! Младший из тройняшек не мигая смотрел на неё и широко улыбался, постукивая длинным когтем по черной повязке на голове Тедди. - Тедди не любит, когда люди кричат, - с укоризной заметил Канато, - ему вообще твой голос не нравится, у него от тебя болят ушки, верно, Тедди? - Прости, Тедди, - пролепетала Вера деланно ласковым голосом, пытаясь выкрутиться, - я больше так не буду. - Тихо! - взвизгнул Канато, угрожающе замахиваясь на неё растопыренными когтистыми пальцами, - только я могу говорить с Тедди, а не ты, жалкая глупая смертная! Ты вообще никто и звать тебя никак! Вера с ужасом следила за его рукой, ожидая, что сейчас он её полоснёт когтями по лицу. Если Аято и Лайто хоть как-то поддавались дрессуре со стороны Рейджи, то у этого персонажа, видимо, крышу ветром унесло давно. Причём вместе с Карлсоном, а этот "малыш" остался. "Рейджи, убери его!" Вера хотела его оттолкнуть, но понимала, что пусть он и коротышка, но по части грубой силы явно не уступает своим братьям. Рейджи по-прежнему никак не вмешивался, гордо и скромно постаивая в сторонке, под портретом своего отца. Лапа Канато стремительно приближалась к побелевшему лицу Веры, как вдруг внезапно замерла на полпути. Вампир выставил вперёд указательный палец и мягко, даже осторожно коснулся её губ. - Тихо... - вновь пропел он тоненьким голоском мальчика-хориста, прижимая подушечку пальца сильнее, - тихо... Маленькая смешная смертная, мой зверёк... Ты ведь не предашь меня, как она, правда? - Канато, хватит, у нас нет на это времени, - Рейджи таки снизошел до мирских дел и проявил интерес. - А куда нам спешить? У нас впереди целая вечность! - Канато громко засмеялся, убирая палец с губ Веры и поднося всю остальную ладонь жестом королевича, - целуй! Вера сперва решила, что это какая-то шутка. Но Канато, нетерпеливо ожидающий повиновения, отнюдь не прикалывался, хоть и улыбался во весь рот. Вера взглянула на его мертвенно-серую холодную ладонь с выступавшими костяшками и почувствовала подступающую тошноту. - Я... я... а я не зубы ещё не чистила и рот не полоскала! - нашлась она, - давай не будем рисковать, а то заразишься ещё чем-нибудь от меня. Знаешь, сколько у людей всякой гадости во рту! На какое-то мгновение на лице Канато отразилось странное выражение, и Вере показалось, что сейчас он её придушит. Но вампир вдруг вновь рассмеялся, раскатисто и гомерически. - Глупая, человеческие болезни нам не страшны! И слюна вампира может залечить любые раны, поэтому наши укусы заживают на шейке у Юи, а не гноятся... Хотя иногда я их не зализываю, чтоб наказать её, когда она плохая девочка! Или чтоб хорошенько помучить, ведь это так весело! Приподняв на вытянутых руках Тедди, он пошёл вглубь коридора, продолжая смеяться как умалишенный. - Кстати, Рейджи, - Канато окликнул брата, не оборачиваясь, - не сердись на неё. Аято и Лайто наврали, она не виновата ни в чем. Мы сами ей рассказали... Жаль, до самого интересного не дошли! Его хохот растворился в сиреневой дымке. Вера плотнее закуталась в халат, тяжело дыша и уже скромнее радуясь тому факту, что она в принципе ещё может дышать. - Раньше Канато не стремился замолвить словечко за человека, - задумчиво сказал Рейджи, разглаживая свои манжеты с рубиновыми запонками, - и я давно не видел, чтоб Аято проникся к кому-то столь лютой ненавистью. Ваше общество пагубно влияет на моих и без того необузданных братьев, мисс Токатцу. "А, то есть, это я виновата, что твои братишки - конченые мрази и моральные уроды, да? Ну, спасибо, молодец, нашёл крайнюю. Может, твоему бате надо было чаще их ремнём пороть, и тебя тоже заодно?" - У вас... очень красивая мать, господин Сакамаки, - Вера не знала, чем его отвлечь, поэтому решила прибегнуть к ненавязчивой лести. Рейджи чуть изогнул бровь над оправой, не меняя бесстрастного выражения лица, по которому она без слов поняла, что сморозила глупость. Если бы её попытки хоть как-то сдержать крутой кровожадный нрав Сакамаки были игрой "Угадай мелодию", то для Веры бы сейчас играл траурный марш или реквием Моцарта. - То есть, я хотела сказать... - она отчаянно пыталась реабилитироваться, только б избежать его клыков и когтей, и тут ей вспомнились рассказы тройняшек, - она красивая, безусловно, но наверняка была ужасной матерью и не справлялась со своими обязанностями. Наверно она вела себя с вами как Ахматова со своим сыном. Рейджи хранил надменное молчание, скрестив руки на груди, и Вера рискнула продолжить развивать свою мысль, сама уже не зная, к чему ведёт. Лучше б она молчала, ей-Богу. - Ну, Анна Ахматова, знаете? Поэтесса русская Серебряного века. Она была женой другого знаменитого поэта, Николая Гумилёва... Ну, они развелись потом. Но у них был сын, Лев. И короче, у него с матерью всю жизнь были натянутые отношения, он винил её в холодности... Но когда он мотался по тюрьмам и ссылкам, Ахматова всё время хлопотала о нём и старалась помочь, вот. И оставила ему письма после своей смерти... Вера вжала голову в плечи, когда Рейджи приблизился к ней с каменным лицом, угрожающе сверкая очками. - Ахматова была красавицей, такой, знаете, греческий профиль... - робко говорила Вера словно по инерции, - и она была гениальной поэтессой. Вот, послушайте... "Сжала руки под темной вуалью... «Отчего ты сегодня бледна?» – Оттого что я терпкой печалью Напоила его допьяна. Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Все, что было. Уйдешь, я умру». Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру»." Вера не была уверена в точности перевода, и её попытки процитировать эти строки на английском наверняка потерпели фиаско, она не смогла передать всю красоту и поэтику, но ей сейчас было не до этого. Рейджи шагнул к ней вплотную. Русская учительница отпрянула от него, пытаясь придумать ещё что-то, но Рейджи вдруг обхватил её за талию и притянул к себе, будто собираясь пройти с ней тур вальса. Вера так и замерла в его руках, вспомнив похожий эпизод в столовой. Прецедент уже был, и она знала, что взывать к милосердию Рейджи бессмысленно. Оно не постучится в его мертвое сердце. Он взирал на неё сверху вниз, как орёл смотрит на мелкого грызуна. На бледный лоб ниспадали пряди, едва касаясь оправы, за которой колким холодом блестели красные глаза. Вера хотела съежиться и не опустить голову, но ей почему-то вспомнилась история, как Сталин принимал у себя в Кремле Михаила Булгакова. И перед беседой неотрывно смотрел в глаза писателю, испытывая его - опустит ли тот взор или нет. Но Булгаков выдержал взгляд вождя. Вера сделала глубокий вздох, уперлась обеими ладонями в грудь Сакамаки и посмотрела на него. - Прошу меня извинить, господин Сакамаки, я не смею больше вас задерживать. Мы ведь торопимся в город, так? Юи надо в школу, а у вас наверно свои дела... Нехорошо, если вы из-за меня опоздаете. И тут его хладнокровные глаза полыхнули такой яростью, что Вера обмерла от страха. Из-под тонких, плотно сжатых губ медленно вытянулись белые клыки...

***

- Я этого не стерплю, так и знай. Я готова закрыть глаза на твои похождения, но это уже переходит все границы. Её в моём доме не будет. - Я пришёл к тебе не за тем, чтоб спросить твоего ничего не значащего мнения. И в моем собственном доме я ни у кого позволения спрашивать не собираюсь. Корделия моя законная жена и мать моих сыновей. Это данность, с которой тебе придётся примириться. И к этому разговору мы больше возвращаться не будем. Рейджи не хотел подслушивать беседу родителей, это вышло случайно. Он забрался в будуар матери в поисках туши, которой она подводила ресницы. Ему во что бы то ни стало нужно было закончить жирафика из папье-маше. Поэтому он сбежал от своего учителя, проскользнул в комнату и устроила в нише трюмо, прикрыв дверку и старательно вырисовывая пятнышки тоненькой кисточкой, пыхтя и высунув язычок. Он так увлёкся, что не сразу заметил, как в будуар вошла Беатрикс, а затем появился отец. - Я тоже мать твоих детей, - она говорила как всегда сдержанно, сидя у окна с вышивкой, иголка ловко пронзала тонкую ткань, но руки её предательски дрожали, - разве я не подарила тебе двух наследников, Карл? Разве не была все эти годы преданной лишь тебе одному? В чем я перед тобой провинилась? Чем заслужила такие мучения? - Довольно, Беатрикс. Не устраивай сцену, как человеческая женщина. Это ниже тебя. Брак с Корделией династический. Она родила мне троих крепких сыновей. И ты отнесешься к ней с должным почтением. Твоё положение никак не изменится. Ты по-прежнему будешь жить в моём особняке и растить моих детей. Кстати, как тебе их новый учитель? - Недурно, - отозвалась Беатрикс, не поднимая головы, лунный свет серебрил её высокую причёску и белое лицо. - Хорошо, - отец направился к двери, заложив руки в перчатках за спину, - завтра я отбываю в Европу по делам, вернусь нескоро. Будь любезна с Корделией и сообщай мне о том, как идёт обучение Шу и Рейджи. Я жду новостей об их успехах в твоих письмах. Не прощаясь и не оборачиваясь, Карлхайнц вышел из будуара, а Беатрикс вдруг стрелой сорвалась с места, бросив рукоделие и метнувшись к закрытой двери. Она было взялась за ручку, но открыть не посмела, упершись лбом в резкое красное дерево и зарыдав. Она медленно сползла на пол, на раненая птица, скользя ладонями по двери. Рейджи никогда прежде не видел, что мать плакала, да ещё так, навзрыд. - Матушка! - пискнул он, выскакивая из своего убежища и подбегая к ней, - матушка, не плачьте! Вот, смотрите, я для вас сделал! Он подлез к ней, трогая маленькими пальчиками за лицо и подсовывая своего жирафика с ещё не высохшими пятнышками туши. Беатрикс как по щелчку умолкла и встала, выпрямившись в горделивой осанке. - Что ты здесь делаешь, Рейджи? - холодно спросила она, презрительно глядя на маленькую фигурку у своих ног, - ты сейчас должен заниматься со своим учителем. И сколько раз я должна ещё повторять, что тебе сюда входить нельзя? - Но... матушка... я... я для вас... сделал... - Рейджи выронил жирафика из дрожащей ладошки. - Когда ты уже повзрослеешь, - Беатрикс устала прикрыла глаза, - Шу растёт бесхребетным лодырем, и ты маешься всякой ерундой. Не сыновья, а разочарование. И не считая нужным тратить время на общение со своим отпрыском, она перешагнула через маленькую фигурку на полу, наступив каблуком на жирафика. - Господин Мияги! - позвала Беатрикс, выйдя из будуара, - будьте с моим сыном построже и научите его, наконец, элементарной дисциплине. Господин Сакамаки ждёт результатов, как и я. - Слушаюсь, госпожа, - Рейджи краем глаза увидел, как в дверях замаячила высокая фигура его учителя с офицерской выправкой, - не извольте тревожиться. Однако, если позволите, возьму на себя смелость заметить, что один мой соотечественник придерживается такого мнения - ударить ребёнка можно, а унизить нельзя. И я склонен с ним согласиться. - Ваши методы мне доверия не внушают. Я уже начинаю сомневаться, что вы подходящая кандидатура для воспитателя моих сыновей. - Воспитатели в детском саду, госпожа, а я их наставник. И за своё место не держусь, если вас что-то не устраивает, обсудите этот вопрос с супругом. Я тоже, знаете ли, не Арина Родионовна, а детки господина Сакамаки не Пушкины. - Хватит болтать, господин Мияги! Если бы не пожелание господина Сакамаки, духу бы вашего в этом доме не было. Но коль вы здесь, так приступайте к своим обязанностям. Я буду в беседке, в саду. Проследите, чтобы мальчики меня не беспокоили. - Всенепременно, госпожа! Только должен вас предупредить, в беседку уже госпожа Корделия направилась... Мать с гордым видом удалилась, шурша юбками, а учитель заглянул в будуар, где Рейджи плакал на полу, растирая слезы с чернилами пополам кулачками по лицу. - Чего ревёшь, шкет? - он присел на корточки рядом, изучая останки бумажного жирафика, - из-за этой фитюльки, что ли? Ты мне это брось! Воешь тут, будто саблей ногу отрубили. Сопли подбери. Разве какая-то игрушка стоит слёз мужчины? - Я маме подарить хотел! - закричал Рейджи, захлебываясь собственным плачем, очки запотели и сползли на его сливовый опухший нос, - а она... она... - Дала отставку, да? - учитель щелкнул его по носу и поправил очки, - а знаешь, женщинам не угодить! Вон, один поэт тоже любил-любил свою поэтессу, да не угодил. Ты плачешь, послушай, далеко-далеко на озере Чад, изысканный бродит жираф. Он засмеялся и подхватил Рейджи на руки как пушинку, поднеся к бородатому лицу. Несмотря на то, что он был тоже вампиром, глаза его были какими-то другими, добрыми. - Пусти меня, Михару! - возмущённо крикнул Рейджи, пытаясь укусить своими крохотными клыками большие сильные руки. - Не стыдно тебе хныкать как Канато? - Михару шутливо журил его, подбрасывая, - он-то хотя бы маленький, а ты... Гайдар в твоем возрасте полками командовал! - Я тоже буду командовать! - Рейджи гордо вскинул перепачканное тушью лицо, - всем домом буду командовать вместо Шу! Как папа! - А вот и нет, черта с два! - вдруг в дверях возник Аято, морща веснушчатый нос, - мама сказала, что главным буду я! - Так, оба тишину мне сделали, - Михару отвесил вампиренышу щелбан по рыжей головёнке, скорее понарошку, - ты зубы сегодня чистил, вождь краснокожих? - Настоящему хищнику это не нужно! - прошипел Аято и с гиканьем бросился на учителя, вцепившись тому в ногу. - А вот сгниют у тебя клыки и выпадут совсем, - отозвался господин Мияги, - и будешь ты ходить беззубым! - Ты врешь, Михару! - Аято укусил его сквозь раглаженную ткань брюк. - Будешь-будешь, - Михару прошамкал, изображая отсутствие зубов, - а если не будешь причесываться, еще и полысеешь! - Так тебе и надо! - Рейджи веселился и тыкал в брата пальцем, сидя на плече у Михару, совершенно забыв про свои слёзы, - лысый Аято! - Я тебе сейчас покажу лысого! - Аято стал карабкаться вверх по длинной ноге учителя, но тот щелкнул его ещё раз. - Отставить потасовки! Отряд, слушай мою команду! В ванную комнату шагом марш. Тебе надо умыться, - Михару легонько задел грязный нос Рейджи и потрепал макушку Аято, - а тебе вычесать свои колтуны. Ать-два, ать-два! Неизвестно откуда взявшийся Лайто с весёлым улюлюканьем прицепился к другой ноге учителя, и такой процессией они вчетвером направились наводить марафет. Рейджи тут же напустил на себя значительный вид, фыркая и хмыкая, но при этом обхватил Михару крепче и положил голову ему на плечо. Их учитель, господин Михару Мияги, появился в особняке недавно, но он не был похож ни на одного вампира. Он не заискивал перед "барчуками", как он сам называл сыновей Сакамаки, был требовательным и порой суровым... Но с ним было так хорошо и спокойно, как не бывало даже с отцом, Карлхайнцом. А ещё Михару знал столько всяких историй, которые вся шестёрка была готова слушать запоем. Он играл с ними, смешил, но никогда не позволял вольностей, частенько наказывая за шалости. Рейджи хорошо запомнил, как на одном приёме Канато чуть не подрался со своей дальней кузиной, противной девчонкой-вампиром, из-за угощений. Корделия была вне себя от ярости, но при гостях не могла устроить выволочку, поэтому приказала Михару забрать всех шестерых и запереть в детской. Канато плакал и истошно орал как резаный, Аято кусался как дикий зверь, Лайто носился по всей зале, заставляя гоняться за собой, Шу вцепился в стул и заявил, что никуда не пойдет, Субару залез под стол... Тихому приказу Михару подчинился только Рейджи. Он не знал, каким образом Михару удалось этапировать их всех в детскую. Но надо отдать должное, их учитель остался там и разделил с ними изгнание. - Тебе не стыдно? - строго спросил господин Мияги, взяв Канато за подбородок. - Нет! - вампиреныш не жалел ни о чём, - она первая начала! Мне ни капельки не стыдно! - А должно быть, - учитель дал ему подзатыльник, - запомните, фазанята. Французы говорят, что женщину нельзя ударить даже цветком. Ещё раз такое увижу - розгами всем всыплю по самое не балуйся! Но Михару никогда не поднимал на них руку. И не рассказывал отцу про их выходки. И мог урезонить одним-единственным крылатым своим: "Тебе не стыдно?". Про стыд им никто никогда не рассказывал. Вампиры вообще не испытывают такого, подобное чувство им неведомо. По крайней мере, отец их этому не учил. Но слушая Михару, Рейджи догадался, что стыд это когда ты сделал нечто, что не должен. Непозволительное и непростительное. И когда от этого кому-то плохо. И плохо тебе самому. И хочется скорее загладить свою вину перед кем-то. - Михару? - свежеумытый Рейджи подполз к учителю, сидевшему под яблоней и вырезавшему ему деревянный меч, - а тебе было стыдно? - Было, - коротко отозвался господин Мияги. - А за что? - За трусость, - Михару подул на рукоятку детского меча, поднимая в воздух облачко пыли, - за измену, за обман. И за... Он прикрыл глаза, проводя пальцами по выступающим клыкам. Вчера он пришел ночью поздно, и от его костюма остро пахло свежей кровью. Он заперся в ванной и долго оттуда не выходил. А ещё он часто раскуривал трубку. Рейджи не сразу понял, что он делает это, чтоб отбить запах. Второй сын Карлхайнца залез учителю на живот, свесив короткие ножки и уткнувшись лицом в бабочку под воротником, вдыхая горьковатый запах табака, а тот взлохматил его волосы. Он ещё не знал тогда, что это был последний вечер, когда Михару Мияги был с ними в доме. Перед самым отъездом отца произошло непредвиденное, после чего Карлхайнц разжаловал господина Мияги из учителей и выслал из особняка...