Still

«Сначала был секс.

Затем — ошибки.

А потом — мы.»

Тэхён запрокинул голову, больно ударившись затылком об изголовье кровати. Губы распахнуты, дыхание сбилось — хриплое, влажное, почти скулящее. Воздух в комнате пропитан запахами, тягучими, как патока – терпким, почти удушающим альфы и сладким, чуть горчащим омеги, вперемешку с потом, сигаретами и чем-то первобытным, животным. Чонгук склонился над ним, его сбитое дыхание больше походило на рык. Сильные пальцы – цепкие, настойчивые, сжимали чужие бёдра, намеренно оставляя на них свои следы. Он двигался быстро, ритмично вколачиваясь в податливое нутро, с той самой безжалостной точностью, которая рождается из примитивного желания взять. — Хороший мальчик, — хриплый шёпот на ухо, тёплый и влажный, как пар после душа. Он знал, что делает. Знал, где коснуться, когда ускориться, как прикусить кожу, чтобы омега под ним громко стонал, выгибаясь до хруста позвонков. Запах естественной смазки смешивался с остальными, насыщая воздух терпкой остротой. Всё происходящее казалось нереальным, затуманенным, как кадры старого порнофильма: размытые и лишённые контекста. Только голые тела. Только грязный секс. И закон четырёх «Н». Никто. Никому. Ничего. Не должен. На особо глубоком толчке Тэхён крупно содрогнулся, сдавленно простонав, ногтями оставляя едва заметные следы на спине альфы. Голова кружилась от количества выпитого алкоголя, заглушая здравый смысл и размывая границы между «можно» и «уже поздно поворачивать назад». Он улыбался — криво, пьяно, с почти нахальным вызовом глядя на Чонгука. А тот неотрывно смотрел в ответ. Взгляд почти чёрных глаз — тяжёлый, хищный, словно он не просто втрахивал омегу в мягкий матрас, а пытался подчинить его. Ну, или сожрать. Тут смотря с какой с стороны посмотреть. В любом случае, Тэхёну нравилось. Нравилось подаваться навстречу грубым толчкам. Нравилось чувствовать мягкие, но требовательные губы на своём теле. Его приводило в состояние эйфории ощущение от огрубевшей кожи чужих пальцев на своём члене, болезненно надрачивающих и без того чувствительную головку. — Мы оба этого хотим, — выдохнул Чонгук, быстрее двигая бедрами. Тэхён кивнул. Заторможенно, словно в замедленной съёмке. В горле пересохло, губы распухли от долгих поцелуев. Нижнюю, кажется, даже прокусили. Непонятно только кто – Чонгук или он сам, пока пытался сдерживать громкие всхлипы и вскрики. Он не мог говорить — язык не слушался, только горячее дыхание, да короткие стоны между поцелуями. Альфу почти умиляла эта покорность. Каждое движение было резким, глубоким, на грани с болью. Но боли не было. Только обоюдное желание. Слепое, пульсирующее, почти болезненное. Омега под ним тёк — в прямом и переносном смысле. Его тело отвечало раньше разума, безрассудно отдаваясь, притягивая, подчиняясь. Тэхён чувствовал, как Чонгук остервенело вбивается в него, с каждым миллиметром, с каждым толчком выплёскивая бессловесную злость, что бывает в бессонных, пьяных ночах, когда внутри только пустота и тепло чужого тела. Запахи стали гуще. Насыщеннее. На лбу Тэхёна выступили капли пота. Они скатывались по вискам, теряясь в волосах. Омега дрожал. Его грудь вздымалась с бешеной скоростью. Хотелось вдохнуть немного воздуха, чуть отстраниться, потому что уже слишком, но Чонгук держал его крепко, почти болезненно вдавливая в постель. Пальцы скользнули по бедру, жадно исследуя каждый сантиметр нежной, чувствительной кожи. Альфа впился зубами в покатое плечо — не до крови, но до явной отметины. Тэхён вскрикнул — коротко, сдавленно, больше от внутреннего напряжения. Волна оргазма прошла по его телу, выбивая оставшийся воздух из лёгких. Он кончил внезапно — сладкая вспышка пронеслась по телу электрическим разрядом, заставив разум на несколько секунд покинуть тело. Его затрясло, мышцы на ногах свело, а пальцы снова сжались на крепкой спине альфы, оставляя свежие следы от ногтей. Чонгук застонал – низко, глухо, по-звериному — и толкнулся в последний раз. Глубже, сильнее, с таким отчаянием, будто искал забвения, а не гнался за собственным удовольствием. Оргазм захлестнул обоих. Взрывоподобный, горячий, тягучий. Когда душа наконец вернулась в тело, Тэхён тихо усмехнулся. — У тебя… руки дрожат, — пробормотал он, еле ворочая языком. Чонгук не ответил. Он просто прижался лбом к его плечу, всё ещё тяжело дыша. Уже не было ни мыслей, ни морали. Только мокрые от пота тела. И удовольствие. *** Тэхёна разбудила тупая давящая боль в висках — пульсирующая и липкая, как будто внутри головы кто-то неспешно барабанил ложкой по черепу. Он тихо застонал, накрыв лицо ладонью. Какофония тяжелых запахов ударила по чувствительным рецепторам. Запах секса — терпкий, влажный, почти животный. Смесь их с Чонгуком феромонов. Пот, засохшие на коже смазка и сперма, алкоголь, перегар и что-то ещё. Что-то постыдное, интимное, опьяняющее. Воздух казался густым, как пар в бане, и противно забивался в лёгкие, заставляя дышать ртом. Ким, наконец, открыл глаза. Простыня под ним сбилась одним сплошным комом, вся в пятнах, чьих – уже не разобрать. Кожа ныла, бёдра ломило, в пояснице отдавалась тупая ноющая боль. На ключице ярко-фиолетовый засос, сильно контрастирующий с бледной кожей. На шее чёткий след от зубов, как насмешка над омегой. Он медленно сел, и мир слегка качнулся. Голова закружилась, тело отказалось слушаться — было ватным, разбитым, будто его ночью не трахали, а били ногами. Причём довольно прицельно. — Блять, — выдохнул он хрипло, — нахуй такие приключения… Встать так сразу не получилось, поэтому он некоторое время просто сидел, опустив ноги на пол, тяжело дыша и пытаясь вспомнить хоть что-то конкретное. В голове всё плыло — вспышки, прикосновения, толчки, стоны, поцелуи, голос, срывающийся на шёпот... И Чонгук. Которого, к слову, в квартире уже не было. С трудом поднявшись на ноги, Тэхён пошатнулся, ухватившись за край кровати. Спина ныла, ноги словно налились свинцом, а про задницу и говорить нечего. Он с трудом доковылял до окна и с силой распахнул его в попытке выветрить весь воздух, вместе с запахами, мыслями и ощущениями. Холодный утренний ветер ворвался в комнату, принеся с собой небольшое облегчение. Омега ещё пару секунд смотрел на утренний город, вдыхая прохладу, прежде чем заставил себя сдвинуться с места. Горло болело — жгло так, будто он вчера глотал гвозди. Мышцы тянуло, но в глотке было отчётливое ощущение грубо натёртого раздражения. Он задумался, что стало причиной этого мерзкого чувства: ледяное пиво, которое он вчера глушил как не в себя, или всё-таки член альфы, который он вчера тоже заглатывал с завидным упорством? Идиот. Кухня встретила его равнодушным холодом. Парень, не глядя, потянулся к холодильнику и нащупал спасительную бутылку минералки. Глотнул жадно, прямо из горла, так, что по подбородку побежала непослушная струйка. Сушняк был безжалостный. Челюсти ныли. Омега отшвырнул пустую бутылку куда-то в угол кухонного стола, включил чайник и, пока тот гудел, сунул голову под кран с ледяной водой, пытаясь смыть не только похмелье, но и остатки бурной ночи. Потом на автомате пошёл обратно в спальню и снял простыни — скомкал их в кучу, не глядя на пятна, которые красноречиво говорили о бурном сексе и отсутствии каких-либо тормозов. Бросил всё в стиральную машину, не включая её. Просто чтобы не видеть. В душе быстро смыл с себя пот и чужой липкий феромон, густо забившийся в поры на коже. Вернулся на кухню и заварил растворимый кофе — абсолютно гадкую бурду, с пережжённым привкусом. Но именно этот вкус сейчас казался спасительным. Горький. Резкий. Такой, что на секунду перекрывает всё — и запах в комнате, и осадок в груди. Он сел за стол, прикурил недокуренную вчера сигарету и сделал первый глоток, наконец взяв в руки телефон. Новое сообщение. От Чонгука. Без имени, просто номер.

«Давай не будем усложнять? Это был просто пьяный секс.»

Тэхён молча смотрел на экран, пока буквы не начали расплываться. Он усмехнулся — криво, без намёка на веселье. Всё логично. Всё честно. Он знал, что так будет. Более того — он сам этого хотел. Без последствий. Без чувств. Без пресловутого «усложнять». Но внутри всё равно что-то шевельнулось. Неприятно. Медленно. Как червяк в гнилой яблочной сердцевине. Он допил кофе. Горький до тошноты. И всё ещё слишком живой на вкус.