На краю обета. Одиннадцатая заповедь.

«Когда придут на тебя все слова сии – благословение и проклятие, которые изложил я тебе, и примешь к сердцу своему среди всех народов, в которых рассеет тебя Господь Бог твой»

      Тяжелые двери храма с гулким стоном отворяются. Слышится неспешное постукивание тяжелого каблука обуви об каменные плиты, служащие полом в храме.       Вдали слышится колыхание непоколебимых волн океана, которые бьются с друг другом, будто на войне, за первенство. Однако, у всех всегда один исход, - вечный покой. Будь то человек, животное, волна или вольный ветер. Всё рано или поздно прекратиться и канет в пучину небытия.       В нос ударяет плотный аромат ладана, смешанный с запахом старого дерева и чуть влажной земли. К горлу тут же подкатывает тошнота и легкое, сравнимое с наркотическим, расслабление.  Полумрак окутывает пространство, в котором с трудом различаются очертания древних фресок, блеклых от времени и копоти свечей. Сквозь узкие окна, словно бойницы, пробиваются редкие лучи света, окрашенные витражами в багряные, изумрудные и сапфировые оттенки. А в смешании с диким танцем свечей, отдают золотом. Вот оно - настоящее сокровище. Лучи танцуют на каменных плитах, создавая причудливые узоры, и освещают лики святых, смотрящих с высоты купола. Становится неуютно. Кажется, будто их глаза следят за каждым твоим движением. Но, тем не менее они наполняют душу благоговейным трепетом.       Здесь время словно замирает, позволяя отрешиться от мирской суеты и погрузиться в размышления о вечном. Деревянные лавки, отполированные поколениями прихожан, хранят тепло человеческих тел и груз пережитых ими историй. Здесь, вдали от мирских забот, можно найти утешение и обрести внутреннюю гармонию.       Кто-то слишком громко падает на колени. Слышен шелест его одеяний, взмах рук, сложенных в молитвенном жесте. Губы искажаются в немой молитве, а лицо уж слишком бледное, будто болезненное лицо,  выражает смирение. Время потеряло вес, стало частью самой ленты Мёбиуса.       Преклонив голову над одной из многочисленных икон, расположенных на иконостасе, неизвестная оставляет невесомый поцелуй на кромке позолоченной рамки сокровенного лика святого, а после касается лбом. В помещении снова слышится стон открывающихся ворот, и тихие, но все равно хорошо слышимые шаги.       Сердце сжалось в немом крике, руки слегка задрожали, а ноги словно поглотили каменные плиты. Почему? Это ведь храм, любой житель деревни мог после работы заглянуть в этот храм, произнести молитву, протереть пыль, поставить свечу, но почему же шестое чувство кричало о том что нужно быть осторожней! — Томико.       Девушка медленно повернула голову и поклонилась так, что прядь из ее прически слегка выбилась, и упала прямо на лицо. Перед ней стояла пожилая женщина, морщины обрамляли ее лицо, больше всего их было в уголках глаз, от чего те казались меньше. Одета та была скромно и говорила почти шепотом. — Да матушка. - тихо, словно мышка проговорила девушка, не поднимая голову. — Я, вероятно, засиделась. Прошу извинить.       Женщина улыбнулась, подошла к иконостасу, поклонилась и сложила руки в молитвенном жесте, а после встала и взяв девушку за руку направилась к выходу из храма.       Выйдя на паперть, они вдохнули свежий воздух. Вдали виднелись зеленые шапки деревьев, толстые стволы и густая трава, щекочущая голени. Легкий ветерок трепал волосы девушки, и она, запрокинув голову, подставила лицо утренним солнечным лучам. Женщина смотрела на нее строго, но все равно с нежностью, присущей только матери. Мозолистые руки опустились на голову девушки, прижимая ту к висячей груди, перебирая пряди волос, проводя по ним словно гребнем или наоборот, разглаживая непослушные волны. Тепло. Нежные молодые руки обвиваются вокруг талии матери, даря ответную ласку. — Бог с нами. - шепчет девушка, отпрянув. Женщина снова улыбается, так что на губах появляются трещинки и по всему лицу игриво скачут морщинки. — Ты права. - отпуская локон волос, который та вертела в руках говорит женщина. — Отец гневаться будет. Засиделись. Но он поймет. - из груди вылетает вздох. — Поймет...       Подбирая полы длинных плотных и, что неудивительно, грубых юбок они неспеша двинулись к деревне, которая уже виднелась на горизонте. Ощущалась некая утопия, разливаясь по венам и смешиваясь в аккуратном танце похожем на вальс.

Томико - вот ее имя.

      Все в деревне ее знали как самую послушную девушку. Гордость семьи, родительское счастье. Всех эпитетов не хватит что бы описать как о ней отзывались в деревне. И в правду. Ее имя значит - «удача», и удача после ее рождения следует за всей деревней и ее жителями по пятам. Вот, например, в год ее рождения всю деревню озарил цвет ирисов и амброзии. Неслыханное чудо! А на следующий год Сам Иисус почтил их, забрав к себе в объятия целых трех священнослужителей. После этих событий, что бы почтить память их память и помочь Богу принять их души быстро, они соблюдали пост, длинной в сорок восемь дней.       Этот пост, названный в честь Троих Ушедших, стал временем глубокой радости и молитвы. Люди отказывались от мирских удовольствий, посвящая дни и ночи молитвам, надеясь вознестись поближе к Богу. Старые и молодые, богатые и бедные – все объединились в общем стремлении к очищению и духовному просветлению.       Молитвы возносились к небесам, словно стаи белых голубей, неся в себе надежду, радость и веру. Сердца людей открывались для покаяния. Священные писания читались вслух, наполняя воздух словами мудрости и любви, почитая память ушедших.       В эти долгие дни поста каждый ощущал близость к Богу, чувствуя, как растворяются границы между земным и небесным. Вера крепла, а души наполнялись светом. По окончании сорока восьми дней люди вышли из этого испытания преображенными, с обновленной надеждой и глубокой уверенностью в вечной жизни. Память о Троих Ушедших продолжала жить в их сердцах, напоминая о том что все живое не вечно и рано или поздно канет в небытие, в теплые объятия бога.       По окончанию поста, одна из коров неожиданно принесла потомство. Все очень удивились, ведь начиналась уже осень, но приняли это как добрый знак и испили кровь теленка, вознося молитвы богу.       Спустя несколько месяцев их молитвы услышали, и заболел отец, готовясь отойти в мир иной. Несмотря на болезнь, которая высасывала, подобно клещу, все силы, он каждое утро, вечер и обед вставал с кровати и молился, стоя на коленях прямо перед красным углом в доме, из-за чего под тяжестью времени и человеческого веса не только взрослого мужчины, но и женщины с ребенком, деревянный пол приобрел  выпуклость, цвета карамели,  в которой можно увидеть очертание колен. Она была столь отшлифована временем,  что казалось, можно увидеть свое отражение.       Время не умеет сострадать. Оно неумолимо плетет свою паутину,  вплетая в нее радость и горе, триумфы и поражения, рождение и смерть.  Каждый миг, ускользая, оставляет свой отпечаток, формируя мозаику нашей жизни. Взгляд, казалось бы.  простого обывателя, но на самом деле время это жестокий серый кардинал, не знающий ни жалости, ни пощады. Тем ее менее, время это не только безжалостный судья, но и учитель. Мудрый учитель. Оно показывает нам, что ничто не вечно, что все меняется, и что только принятие этой неизбежности позволяет нам жить, само того не понимая.       К сожалению бог не сумел забрать отца Томико, но оставил на нем опечаток своей ладони. Но это никак не поубавит  радость жителей даже на крупицу, наоборот, заставит уверовать в Иисуса с новой силой.       Все пятнадцать лет, пока Томико живёт, деревня получала благие знамения, вера росла, мир и его создатель ярко улыбался.       Летний бриз нежно щекотал кожу. Всё-таки в жизни рядом с океаном есть плюсы. Деревня стояла спокойно, даже дым не валил из труб. Кстати о деревне. Одноименное название с островом, на котором она и находилась - Оути. Отделенный от остальных клочок земли, не факт что о его существовании знает даже дозор, а если и знает то просто не желает наведываться туда по своим, веским причинам.       Точное расположение острова не знали даже сами жители, что ж тут поделать, на этом сказывается банальное незнание наук и недостаток знаний в отрасли грамматики, арифметики и множества других. А зачем их изучать? «Действительно!»- хмуро ухмыляется человек, восседающий на массивном кресле. Лучше люди будут жить в незнании, слепо веря в одного единственного бога-спасителя, чем как черви, лезть в то, на что они не способны. Не просто не способны изучить, а понять, осмыслить с новой стороны, приняв во внимание другие взгляды. Другие взгляды, которые жестоко пресекались ими же. Какая ирония.       Деревня располагалась прямо в центре острова когда храм, – на окраине, в гуще леса. Лес был густой, не изученный, лишь пару троп, ведущих то к озеру с пресной водой, вокруг которого росли летом ягоды, то к самому храму. И все.       Про народ и сказать нечего. Безумцы чистой воды, которые словно мухи роятся вокруг разлагающего тела Иисуса, стараясь отхватить кусок побольше, при этом порицая эгоизм как и исповедовал бог. Ну а если взглянуть с другой стороны - народ спокойный, мирный. Каждый знает друг друга с пелёнок, в которые, они будут пеленать уже своих детей.        Ночи были теплые, знойные, но утренняя прохлада давала о себе знать россыпью росы на траве и густым туманом.  Калитки поскрипывали, листва весело шуршала, играя с ветром, а лучи обогревали деревянные лавочки. Все шло своим чередом.       Медленно пройдя вглубь, в центр деревни и приоткрыв старую калитку, которая уже не закрывалась на замок и от любого воздействия внешней силы и факторов готова была превратиться в щепки. Она была старой, прогнившей внутри, — Томико на языке горчило от желания сказать, что такой же прогнившей как вера в бога, — всей синей и покрытой белым наростом. Вслед за калиткой скрипнули ступеньки, массивная дверь,  а после и половицы.       Пред ним стоял сгорбленный старик, опирающийся на толстую ветку,  похожий на их дом. Такой же ветхий, и старый. От него пахло тленом и пылью, словно он уже давно не был жив, а лишь стоял в сгорбленной позе на коленях пред домашним иконостасом в красном угле избы, как предмет декора. — Явились! - его густые седые брови насупились, а нижняя, итак впалая губа, надулась. — Небось снова грехи свои замаливали. Помяните мои слова, вам во век их не искупить, не замолить! Таким как вы не место среди нас, истинно верующих. — Он сильнее сгорбился и начал кашлять так громко и надрывно, словно заядлый курильщик. Он на последок махнул рукой, и опираясь на импровизированный костыль, пошел в другую комнату. — Томико, разотри травы к ужину. — не обращая внимания на девушку, и, казалось, на старика, но зная что та стоит сейчас прямо за ее спиной, сказала женщина. Томико всегда стояла подле, либо за матерью.       Та лишь склонила голову и подошла к печке, снимая с веревки уже подсушенные травы. Так было каждый день, начиная с ее двенадцатилетия. Казалось что все это может наскучить, но нет. Это приносило удовольствие, сравнимое с чувством необходимости. Выполняя такие задания девушка убеждала себя что она здесь нужна. Что она является крупицей сложной системы, без которой механизм перестанет работать. Эти мысли навевали воспоминания о детских годах.

Десять лет назад.

Остров Оути.

Заповедь первая.

«Я есть Господь Бог твой, да не будет у тебя других богов пред лицом Моим»

       Маленькая девочка стояла на пеперете, в одной руке она сжимала мозолистую руку своей матери, а другой теребила подол своей кофты, переминаясь с ноги на ногу. Женщина, казалось бы не обращала внимания на свое детище, поглощения всем процессом утренней молитвы, внимая каждому слову священника и одними губами шепча «Аминь». Девочка же так и продолжала стоять, всем своим видом и телом говоря что ей неловко, но не решалась прервать свою мать, лишь стояла подле, иногда шепча в такт ей то же «Аминь». Она не понимала что значит это слово, а разве это так важно? Главное делать как все, ведь это нормально. В ее голове не укладывалось зачем, почему, хотя детский разум изнывал от желания узнать обо всем, но она неуклонно стояла, продолжая уверять себя что так надо.       Каждое утро начиналось одинаково: холодный пол, утренние молитвы, каша на столе. В доме царила атмосфера строгости и порядка, где каждое действие было продиктовано не желанием, а необходимостью. Где между «можно» и «надо» лидировало всегда второе, а о первом даже заикаться было запрещено.  Она наблюдала за старшими, копируя их движения, их слова, их безмолвное согласие с установленным порядком.       Она помнила, как однажды спросила отца о значении слова "аминь". В ответ получила лишь суровый взгляд и слова о том, что не стоит задавать лишних вопросов, а нужно просто верить. Верить во что? В то, что ей не объясняли? В то, что она не понимала?       Сомнения роились в ее голове, как пчелы в улье. Но она подавляла их, стараясь не выделяться, не нарушать заведенный порядок. Ведь быть как все – это безопасно, это правильно. Так ей говорили. А верить взрослым - одно из негласных правил. Но в глубине души, под толстым слоем послушания, зрело зерно любопытства. Она мечтала о том дне, когда сможет вырваться из этого замкнутого круга и узнать ответы на свои вопросы. Она мечтала о свободе мысли, о свободе выбора. О мире, где "аминь" – это не просто слово, а выражение искренней веры. И этот день наконец настал.       Как обычно она со своей матушкой стояла за порогом храма после утренней молитвы, звон колоколов эхом отзывался импульсами в черепной коробке, от чего она схватила ладонь матери покрепче и прошептала краткое «Пошли». Но женщина так и осталась стоять на месте. Лишь протянула свою. ладонь и прижала девчушью голову к своей дряблой груди, переминая ее волосы в руках. Пауза. Ощущение будто бы ты на охоте и ты явно не охотних. Глаза расширились, а руки медленно опустились, не решаясь обнять родителя в ответ. — Матушка... - писклявый детский голосок звучал тихо, неуверенно, но со всей стойкостью и решимостью. присущей настоящим воинам. — Зачем мы ходим в храм. Разве бог на самом деле... есть?       Женщина перестала теребить ее волосы. Из груди вышел недовольный, даже слегка испуганный вздох. Ее мозолистые руки упали на плечи девочки словно самый настоящий шеститонный груз, а взгляд, столь острый, словно вот-вот намеревавшийся отправить ее на само распятие подобно Иисусу, смотрел прямо в ее, иссиня-черные, детские глаза. — Не смей богохульствовать, девчонка! – прошипела женщина, крепче сжимая плечи юной особы, впиваясь ногтями. – Он дал нам все!        Девушка молчала, лишь слезы катились по ее щекам, обжигая похлеще чем языки пламени, вставляя уродливые волдыри на душе.  Она не понимала, за что ее ругают. Разве она виновата в том, что просто спросила! — Слушай и внимательно внимай моим словам. И больше не смей усомнятся в нашей вере.        Пальцы женщины надавили на плечи, от чего те дрогнули, а воспаленные глаза ответили на взор строгих, почти взбешенных глаз женщины. — Бог есть. Он сотворил все живое, сотворил нас, наш остров, океан и планету. Он господь наш, и наш судья! Бог не есть бог мертвых, но и не есть Бог живых. Он - есть всё. — женщина говорила уже не обращая внимания на девочку,  но все так же крепко сжимая ее плечи. Она уже говорила не с той злостью, а с нескрываем обожанием. — Без бога мы ничто, а он - наша жизнь. Наш отец, благодетель, защитник. Бога не нужно бояться, его нужно любить. ведь он наш прародитель, наш свет! Надежда нечестивых погибнет, в то время как на нас, рабов Божьих нагрянет благодать! Втори себе и днем и ночью, пред обедом, завтраком иль ужином. Пред молитвой и после нее - «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.»       После этих слов женщина отпустила ее плечи и медленно зашагала прочь, однако было слышно как она шепчет «Втори...» Этот урок, она верила, что запомнит на всю жизнь.

***

       Мельком улыбнувшись, после чего отвернувшись, что бы убедиться что матушка не заметила и не подумала что Томико отлынивает от работы, та продолжила терпеливо перетирать травы в ступке, превращая их в сухой, но пряный порошок.        Все делалось на автомате; сначала перетереть травы, залить проточной водой, после поставить на печь, предварительно накрыв плотной хлопковой тканью. Пока порошок напитывается водой, можно и отдохнуть.        На деревянной тумбе, прямо в красном угле на кухне, лежала толстая книга, обшитая кожей. Ее страницы были пожелтевшие от старости, по краям и в уголках уже настолько тонкие и желтые, что не сложно было догадаться о частоте ее прочтения.  Библия была самой распространённой, и, наверное единственной книгой, разрешенной на этом острове. Другие были под строжайшим запретом, а книги с других островов, даже про медицину, сжигали, приговаривая что это книги самих демонов.        Наука тоже не почиталась как должное здесь. Если ты был слишком умным, громким, имел что-то против бога и уже устоявшихся традиций тебя выгоняли, или запирали в отдельной комнате в храме на несколько месяцев без еды, воду, конечно давали, но особую, — святую, из родника. Особо умных и выбивающихся из толпы наказывали сильнее, — подобно Иисусу, их прибивали к кресту, на поляне позади храма, напротив океана,  прямо как пугало, а после либо выбрасывали в океан, либо засыпали землёй на том же поле. Пусть вам и покажутся эти поступки жестокими, но на самом деле они справедливы, ведь не люди судят себе подобных, а отче наш, — Великий и грозный судья Иисус Христос.       Проведя пальцами по кожаному переплету книги, словно завороженная, девушка приступила к чтению, нет, правильнее сказать, к пересказу Библии в слух. Что-что, а эту книгу она была обязана знать. Не потому, что того требовали строгие родители или вера, а потому, что в ее ветхих страницах, таилась не просто история о сотворении мира и грехопадении, но и ключ к пониманию самой себя, пониманию Отца. Возможность стать к нему ближе.       Ее голос источал силу и уверенность, правда пальцы изредка вздрагивали. Томико знала, что Библия – это не просто книга, а зеркало, отражающее суть человеческой природы, со всеми ее достоинствами и пороками. И, возможно, именно познание этой сути и есть истинный путь веры, чести и службы творцу-богу.       Пламя в свече колыхнулось. Нет, оно не просто колыхнулось, оно дернулось, словно в предсмертной судороге и погасло! Сердце сжалось в тисках, и весь мир застыл. Не просто застыл, а превратился в черно-белые картинки, которые она когда-то видела у одного сумасшедшего в книгах. Подул ветер, но не такой как прежде. Он был не теплый и никак не обнимал девушку, наоборот, скользил по ней, словно волны ледяного океана. За дверью жалобно стонали деревянные доски, и казалось, (о боже!), был слышен чей то крик, переходящий в молитву.        Губы тронула тревожная улыбка. Кто же может так громко молиться! Правильно сказать, громкая молитва никак не порицалась общественно, но в душе каждый житель деревни понимал что вера, — это сокровенно. Говори хоть тихо, хоть громко, Господь услышит тебя только в том случае, если ты заслужишь.       Послышался противный хохот, переходящий в визг, словно предсмертный свиной, когда еще живую животинку ударяют топором. Дверь жалобно простонала и упала с громким хлопком о деревянный пол. Послышался треск посуды, но даже сквозь ураган этих звуков Томико уловила тихие шаги матери. — Томико! Что ты творишь!? — крик из соседней комнаты, после которого, — тишина. Женщина встала как вкопанная, словно обратилась в статую, а глаза расширились до неимоверных размеров. — Кто вы? - уже тише, проговорила женщина.       Пред девушкой возвышалось несколько рослых мужчин; каждый как на подбор. Грязные, не бритые, словно пробыли в комнате наказаний несколько месяцев! Хотя, если верно судить, то даже от туда люди выходили более чистыми и опрятными чем эти мужчины.       Комнату заполнил пряный запах пота, моря, а в носу запершило как от пыли. Наконец, сфокусировав взгляд, но так же прижимая к себе массивную книгу, как реликвию, девушка внимательнее начала разглядывать названных гостей. Но ей это не удалось. Пара мужчин двинулась к женщине с ухмылкой, похожей на гиен. Их шаги отдавались эхом и поскрипыванием половиц.        Верно судить что глаза – это зеркало души. А глаза у всех этих мужчин горели необъятным огнем, при этом были пустыми, в них можно было даже заметить свое отражение, блеск посуды и стрелы лучей. Это было жутко. Мужчины ничего не говорили, лишь хохотали.       Как только та пара дошла до женщины, и грубо схватив за локоть, да так что казалось послушаться хруст, женщина завопила, но выбраться ей никак не удалось. Все же разница между мужчиной и женщиной есть. Еще природа заложила это. Самец всегда будет сильнее самки. А самка же эмоциональней чем самец. Так же, как я могу упустить этот момент, природа заложила еще одно правило. Сильный всегда пожирает слабого. Безоговорочное правило охоты. И сейчас, волки пробрались на луг к овцам и вряд ли оставят всех живых. Так гласило сердце Томико.       Женщина взвизгнула, а после лысый беззубый мужчина развернул ее к себе спиной и гадко-гадко улыбнулся. Его губы были влажными, от того что тот часто их облизывал, но при этом потрескавшимися, руки грубые, волосатые, и впалые, прозрачные глаза, в которых так же пылал огонь.       Он поднял руку, в который держал мать Томико повыше, а второй ухватил за талию, прижимая ту ближе к себе. Женщина же времени не теряла и со всей силы, что у нее была, надавила каблуком ботинка на ступню пирата. Но тот и глазом не повел, после чего стало понятно, пытаться что то делать – бесполезно. Они не животные, которые до последнего вздоха будут бороться за свою жизнь, а лишь примут волю божию с распростёртыми объятиями. Это расплата за все их грехи.       Томико смотрела не моргая, даже когда пират задрал своей ладонью юбку матери девушки, сжимал ее дряблое тело, а после, достав откуда то маленький кинжал, поднес его к мягким тканям горла. Огонь в глазах мужчины стал еще опасней, словно пожар, передаваясь другим пиратам и тот ни капельки не дрогнув, внимательно взирая прямо на девушку, сидевшую напротив, сделал резкое движение рукой.       Весь мир канул в небытие и уже ни о каком боге думать не хотелось. Все было пусто, словно чистый лист. Послышалось противное хлюпанье, а взгляд Томико, все так же был прикован к матери.       Лицо ее резко посерело, как-то осунулось, стало вытоптанным и совсем неадекватным. Глаза ошалело вращались в глазницах. Она безмолвно просила о помощи, открывала и закрывала рот, так что ее сморщенные вытягивались в безумной улыбке, Просто ее тело больше не слушалось, двигаясь само по себе. Плечи, шея, лицо — вся она вдруг окаменела и только слабо подрагивала от напряжения. Но вот ее тело начало производить множество мелких беспорядочных движений. Пират ее тело уже отпустил и та поднесла руки к горлу, из которого хлестала кровь, и попыталась соединить плоть в предсмертной судороге. Все вокруг ощущалось нереальным. Горло раскрылось на глазах, и Томико увидела, как там пульсировало и двигалось что-то темно-красное, почти черное. Наверно, это обрубленные голосовые связки. Изо рта уже ярким фонтаном лилась кровь, словно перед штормом волнами то убывала, то с новой снилось принималась литься. Откуда в людях столько крови?       Пираты уже не по тихому хихикали, а ржали как кони, так заливисто и безумно. Им определенно доставляло удовольствие наблюдать за чужими мучениями. Тело матери лежало подле их ног, рядышком, бездвижное, безжизненное. Совсем не страх заставлял смотреть, скорее совесть. Сожаление, что так случилось. Один удар, одно-единственное мгновенное прикосновение — и жизнь обернулась смертью. Лицо женщины как-то странно затвердело и сжалось, — казалось, его можно прикрыть одной ладонью. Кипевшая кровь, будто чернила, разлилась на половицы, а брызги достали до лица девушки, и испачкали бледную кожу и кожаный переплет книги. Алая жидкость забрызгала и портреты святых. Казалось словно те плачут кровью.       Но больше всего притягивали глаза. Глаза ее стали сухими, околевшими и как бы враз пожелтевшими, в них было можно разобрать лишь одно – покой. Пред смертью она читала молитву, а остальные мысли она забрала туда, откуда уже не вернуться никакими путями. Как та и желала, она направилась в объятия бога.       Чем больше девушка вглядывалась в потухшие зрачки, тем глубже соскальзывала в пустоту, словно в некую воронку с бездонным концом. А где-то там, на самом дне неопределенности, может и у самой смерти есть конец... Смерть это и есть бог. Смерть это есть покой и вечная служба у отца всего сущего. Смерть - это рабство.       Из соседней комнаты послушались шаги. Такие тяжелые и долгие. Невольно пред глазами снова всплыла картина того, как кровь матери стекает по ее шее, меж грудей, впитываясь в одежду. Шаги приближались, а сопровождало их мерное постукивание палки. В проходе стоял отец. Дряхлый старикан.       Но не успел он и раскрыть рта, лишь мельком глянув на тело жены, и ухмыльнулся такой злорадной, победной ухмылке, словно и не знал эту женщину все это время, как послышался свист и пуля пронзила его тело навылет. Руки у мужчины ослабли, и он отпустил палку. Ноги, со временем ослабшие согнулись и тот упал на колени, смеясь и что-то шепча себе под нос. Томико могла поклясться что это была молитва.       Девушка так и сидела в неудобной позе, прижимая к себе Библию, как щит, единственное что могло ее защитить от этой стаи безжалостных волков. Ноги гудели, но та не могла найти сил встать. Все тело окаменело, сливаясь с полом, а глаза ошарашенно смотрели на припадок отца. Он не молился. Он проклинал свою же жену! Порицал ее веру! Желудок скрутило в спазме когда послушался еще выстрел, а потом еще и еще...       Они одевались эхом в черепной коробке и означали лишь одно – ей конец. Даже та жалкая Библия не спасет ее от участи. Не спасет ее от искупления грехов. Ее жизнь оборвалась, так же как и погасла свеча с приходом этих пиратов. Она находилась словно в прострации, мозг совершил сбой и все перед глазами плыло. Чистый белый лист, противная шестеренка не вставала на место. Вопросы; «Как? Почему? Что?» вертелись, но ответ отказывался находиться. Он спрятался, задавшись в угол как и сама Томико. — Эй! - послышался где то внутри противный скрипучий голос. Надо же, Томико сходит с ума. — Эй!! - ещё громче и ближе, а потом кто то потянул ее за волосы, а в нос ударил зловонный запах гнили, перегара и табака. — А девчушка-то ничего такая. - глядя прямо на нее взревел пират и громко заржал, обрамляя ее лицо слюнями.       Снова послышались шаги, уже спешные, но тяжелые. Скрип половиц и резкий оклик. —Капитан! Мы ничего не нашли. - пират прежде сжимавший ее волосы ослабил хват, но тело не слушалось, оно обмякло, превращаясь в непонятную желеобразную субстанцию, как ньютоновская жидкость, совмещая в себе два агрегатных состояниях. — Как это не нашли!? - взревел пират, глядя на молодого парнишку. — Дерьмо. А этих чертовых сектантов перебили? - закуривая спросил он. — Так точно. - не мешкавшись продолжил юнга, на что капитан улыбнулся и махнул рукой, мол, свободен. Взгляд пирата снова вернулся к девушке. — А ты, милая моя, что читаешь? - обводя ее тело глазами, и замечая в руках спасительную книгу спросил тот, но не дождавшись ответа вырвал ее из окостеневших рук, от чего по инерции та двинулась вперед, прижимаясь к ноге мужчины. Тот лишь усмехнулся.       Табак першил. Хотелось чихать, но такого девушка не могла себе позволить, в особенности, в присутствии этих людей. Если их таковыми можно было назвать. Пират же отпустив ее волосы и приказав другим двум держать ее, уселся на обеденный стол, раскрыв книгу. Томико так же стояла на коленях, а ее руки, заломанные назад держали два бугая, обрамляя своим горячим дыханием нежную кожу шеи. Она стояла прямо напротив стола, как завороженная наблюдая за мужчиной. Брови того взяли вверх, и он расхохотался. Не простым хохотом, а с чем то шипящим, похожим на «Ща-Ща-Ща» - чёртов змей.       Руки его резко дернулись и от прежде целой книги ни осталось ни следа, лишь две половины одного целого. – Ей тоже помыли мозги. - цокнув проговорил пиратишка, слазя со своего временного пъедестала. — Ну и ладно, и такой сгодиться. - после этих слов по спине пробежали мурашки. Но не больше от слов, чем от взгляда. Такого голодного, животного. — Милое дитя, не покажешь нам где находиться ваш храм? - подойдя ближе к ней и со всем радушием, будто мгновение назад он не убил ее семью, проговорил пират, так же улыбаясь во все тридцать два.       К горлу поступил ком, а глаза плотно прикрылись, два пирата, которые стояли за ней и держали ее локти с силой надавили, и та инстинктивно кивнула. Пират облизнулся и буквально сразу же девушку с силой подняли на ноги.       Мышцы затекли и идти было тяжело, преграду в виде прога она не могла преодолеть не запнувшись. Проблема была не только в окостеневших мышцах, но и в двух бугаях, стоявших сзади, и так же державших ее за локти. Иногда они позволяли себе шлепнуть ее по филейной части, как бы в невзначай дотронуться до груди, но Томико терпела. Шла словно на эшафот, ведя за собой троицу пиратов сквозь лес, ближе к священному месту. Что им нужно в храме ее уже не волновало. Она просто шла, шла очистив свой разум от всего несущего. Засунула все глубже к себе в душу, но противные мысли о своем поступке роились, жалили, словно осы, в самое сердце. Наверное, она всегда была не такой как все. Слишком грешной и это - расплата за все ее грехи.       Подойдя к вратам храма, к паперти, пират что то прошептал другому на ухо, и ушел. Томико осталась один на один с тем животным, которое убило ее мать. Не просто убило, а растерзало, попутно смеясь и возбуждаясь от взгляда девушки. Удача точно от неё отвернулась, как и бог. Мужчина усадил девушку на земь, пристроившись позади нее, все так же держа за руку. Его руки ёрзали, а ногти оставляли царапины, впиваясь в нежную кожу запястья. От лысого бугая воняло не хуже чем от самого капитана. Вот такие они пираты - жестокие, злые и кровожадные звери, которым чуждо все. Они оскорбляют само имя божье, насмехаясь над ним. Ну ничего, и их он покарает.