На краю обета. Одиннадцатая заповедь.

«Не радуйся смерти человека, хотя бы он был самый враждебный тебе: помни, что все мы умрём...»

             Что такое смерть? — вопрос не телесный, а философский. Она словно тень, сопровождающая бытие, такая же неизбежная, как и рождение. Смерть — это не просто конец, а переход, молчание, в которое угасают даже глаза, полные любви. Это тишина, в которой имя Бога отзывается глухим эхом. Вера — не в силу, не в страх, не в господство. Вера — это доверие. Томико верила, нет, – знала: ближе Бога нет никого. Он — начало и конец. Он видит всё. Даже волос с головы не падает без Его воли. Но если это так, если всё по Его промыслу... тогда как понять то, что случилось? Были ли смерти её родителей частью божественной гармонии? Вошли ли их крики в симфонию вечного замысла? Люди говорят: Бог — вне времени. Он вечен. Но Томико живёт во времени. В настоящем. Как ей, смертной, понять вечность? Если Бог есть — пусть будет. Пусть молчит. Так легче верить.       Руки саднило — их сжимали чужие, мозолистые, грязные пальцы. Как давно она так сидит? Час? Два? Или больше? Время будто застыло. Плечи покалывало — не больно, но будто кто-то невидимый бил в кость крошечным молоточком. Эта пытка — не криком, а тишиной — сводила с ума. Хотелось расцарапать плечи, вырвать боль, не физическую, а душевную, добраться до нервов, заглянуть в голову, повернуть там заевшую шестерёнку. Понять. Осмыслить. Или хотя бы забыть весь тот ужас, которой до сих пор мелькает перед ее глазами. И будет еще долго. Пират спал, но его пальцы всё ещё держали её запястья. Не железной хваткой — просто удерживали. Сопротивляться не было смысла. Томико смирилась. Не потому что боялась — а потому что судьба уже написана. Она слушала. Храп, стук, далекие голоса. Всё это казалось диким и чужим. По телу проходил редкий мандраж, будто легкие удары тока. Напоминание о том, что жизнь — хрупка, что всё возвращается в прах. Господь забирает тела к себе. Всегда. Томико подогнула ноги под себя. Хоть немного тепла. Хоть намёк на защиту. Маленькое существо на краю обрыва — между жизнью и смертью.

Что делать?

      Шестерёнки в голове закрутились. Пальцы впились в ладони, от чего появились красноватые полумесяцы на огрубевшей коже. Мелькали обрывки молитв. "Отче наш, Иже еси на небесех..." — но и молитвы звучали пусто. Безусловно, они горели верой и надеждой, но все это затмил страх. Словно луна, закрывает весь свет. Но на этот раз это не чудо.        Томико не хотела умереть так, как её мать. Или отец. Не хотела умирать сейчас. Хотела — эгоистично — тихой смерти. Во сне или в старости, но никак не здесь и не сейчас.

Так не пойдёт.

Мысль стала ясной, как свет изнутри. Пират отпустил её руку. Легко. Будто и не держал. Не впивался ногтями в ее запястья, не был так близко. Господи… дыхание перехватило. Малейший звук казался роковым. Мышцы застыли, но это придавало сил. Она жива, чувствует боль, а значит есть за что бороться. Пора бежать.       Она поднялась. Осторожно. Беззвучно. Каждый жест — в немой молитве. Шаг за шагом. Вокруг — мягкая тропа. Ни сухой травинки, ни острых камней. Как благословение. Она верила. Надеялась. Где-то глубоко что-то шептало что смерть еще далеко. Девушка отползла, выдохнула впервые, казалось, за вечность. Слушала — оглушающая тишина. И только потом решилась на шаг. На цыпочках, как юркий зверёк. Обувь гремела словно колокол с утра. Пришлось снять. Запрятала за грубый широкий пояс. Ступала босиком — трава ласкала, нежно-нежно целуя ее ступни, песок же жёг словно адское пламя.       Голова опустела, а перед глазами мелькало лишь одно слово, – бежать. И она бежала. Долго. Слишком долго. Солнце сменило положение. Ветер стих. Птицы замолкли. Только сердце билось. Оглушало.       Когда силы покинули её, Томико рухнула на колени. Платье было тяжёлым от пота и пыли. Тапки выпали еще во время бега, но когда она уже не помнила. А надо ли? Пятки — в крови. Хотелось отругать себя за обувь, за бег, за всё. Она вытерла лоб грубым рукавом от чего поморщилась. Дыхание сбитое настолько что слышался хрип. Руки сжали подол платья. Вокруг — лес. Трава. Овраг. Хорошее место, – мелькнула мысль. Губы скривились в усмешке, но та быстро потухла. Здесь и подождет. Хотя бы на миг. Хотя бы до следующего утра, когда наберётся новых сил бежать. Она забилась в овраг, обхватила колени. Глаза остекленели. Всё снова стало чёрно-белым. Небо. Ветви. Шорох. Словно комар перед ней маячила мысль что та дура. (да простит ее Господь!) Решила сыграть в «пятьдесят на пятьдесят». Либо выживет— и умрёт позже. Либо не выживет — и умрёт сейчас. Исход один. Озарение снизошло как нельзя вовремя.       Резкий крик разошёлся эхом по лесу, отскакивая от стволов деревьев, и пропадая в их листве. Томико вздрогнула. Глаза распахнулись. Слёзы потекли тонкими струйками. Одна рука закрыла рот — чтобы не вскрикнуть. Вторая вжалась в грудь. Чувствовался бешеный темп стука сердца. Кровь забурлила, придавая сил. В траве показалась тень и до ужаса знакомая шляпа.       Девушка резко вскочила и как фурия, используя все оставшиеся силы побежала прочь. Господи помоги. Шептали уста. Нижняя губа дрожала. Ноги, — точно вата, не слушались, наровя снова встретиться с корягой, камнем или какой-то невидимой преградой. Легкие сжимались до жжения, дабы случайно не выскользнул крик или стон. Девушкой овладел не то что страх, а настоящий ужас. Жизнь... Промелькнула мысль у нее в голове, но быстро исчезла как только ее волосы оказались в охапке чужих рук. Сейчас она походила на поплавок, балансирующий на водной глади, думая о свободе. Но свободы как толковой нет; есть нитка, палка и человек. — Попалась дрянь... – наклонился мужчина, обрамляя молочную кожу девушки своим зловонным дыханием. Проговорил он вязко, с шипением. Томико даже с закрытыми глазами видела его безумную улыбку во все тридцать зубов. «Да. именно тридцать» - пролетела мысль в голове от которой она поёжилась, сдерживая смешок. Видимо она уже сошла с ума. Начинается тот самый веселый танец смерти, от чего и хочется смеяться. От чего и в ее светлую голову приходят такие гаденькие мысли.       Пират зря времени не терял, намотав ее волосы на свой кулак, да так что маленькое тельце выгнулось, а из глаз с еще большим напором потекли соленые реки. Губы приоткрылись как у рыбы, глотая кислород. При свете луны они блестели из-за обилия слез и слюней, смешанных в своеобразную субстанцию. Притянув девушку поближе к своему лицу, глаза недобро блеснули. Ну, а вы сами поглядите на нее! Глаза, — точно бриллианты – так же блестят. Лицо красное, опухшее, вздёрнутые тонкие брови и соблазнительно приоткрытые губки. Такой вид вызывает ураган эмоций. Особенно, если учитывать что девка-то молоденькая.       Мгновение, и даже свиста в ушах не послышалось, а боль пришла только после третьего удара о землю. Пират со всей дури бил ее лицом о земь-матушку, по которой на совсем-совсем недавно бежала. Лицо кололо, все тело облепил холодный вязкий пот, а шея трещала и скрипела, как та самая старая калитка у дома. В животе образовался неприятный тугой узел, растягивающий и выворачивающий ее душеньку.       В животе скрутился неприятный тугой узел, выворачивающий душу. Тошнота подступала к горлу, оставляя на языке отвратительный кисло-сладкий привкус. Ногти впивались в землю. Когда её голову задрали выше, так что всё тело оцепенело от боли, со стороны раздался поросячий смех.       Девушка подняла взгляд ввысь в надежде увидеть луну, но её лик был скрыт кронами деревьев. Тонкие солёные ручейки потекли по щекам, однако она уже не осознавала этого. Не осознавала и того, как её потащили куда-то вдаль. Не чувствовала ничего. В один миг в голове всё опустело — и тогда не существовало уже никого: ни бога, ни самой Томико. Лишь сплошной мрак.       В сознание она пришла лишь тогда, когда холодный бриз начал обдувать её тело. Звук моря был приглушённым, почти неслышимым, и в то же время оглушающим. Чужие руки грубо схватили её — казалось, они побывали везде. Подступила дурнота. Треклятое колесо сансары.       Она не смогла прийти в себя даже после того, как её бренное тело бросили на деревянный пол. Не смогла и тогда, когда чья-то рука — слабая, едва ощутимая — коснулась её плеча. Не смогла даже тогда, когда дерево под ней вымокло от слёз. Томико пребывала в небытии. Мрак затмил остатки ясности и погрузил измученное тело в пучину.       Но длилось это недолго. С болью она разлепила глаза, судорожно пытаясь вдохнуть. Тело одеревенело: колени были изранены и стёрты до крови, голова жутко болела, горло саднило. Сквозь плотную пелену доносились звуки — мерное убаюкивание волн, скрежет и скрип досок.

«Бог разгневался. Он наказал меня».

      Мысль мелькнула в сознании, и Томико невольно всхлипнула, но всё же поднялась на колени. Тошнота накатила вновь. Белая пелена застилала взор, отчего всё казалось ненастоящим, фальшивым. Верить в происходящее не хотелось, однако навязчивая мысль о покаянии и небесной каре не отпускала и, в какой-то мере, даже отрезвляла.       Когда сознание окончательно прояснилось, первое, за что зацепился взгляд, — тусклый свет и крыса, грызущая не пойми что. Затем она различила около пяти человеческих фигур. Все они жались к стенам, прижимались к дереву, но не друг к другу. Окон не было, и разглядеть больше не удавалось. Сама Томико находилась прямо у выхода из этой каморки, почти по центру. От этого ей стало стыдно. Она опустила взгляд на колени — и ужаснулась. Платье было изорвано, ноги покрыты землёй и ранами, руки — в крови и грязи.       Тошнота вновь подступила к горлу, и удержать её оказалось невозможно. Маленькая ладонь прикрыла рот, а ноги сработали быстрее разума. Рванув к двери, она начала энергично стучать, из-за чего на руках появились новые красные пятна.       По ту сторону послышалось движение, и дверь открылась. Из-за инерции Томико шагнула вперёд и столкнулась с человеком. Она сглотнула и вновь прикрыла ладонь ко рту. — Э-ка мразота! — воскликнул он и попытался удержать её. Томико прижала вторую руку, стараясь удержаться, и мычала от страха, слёзы выступили на глазах.       Когда её снова поставили на пол, тошнота вновь взяла верх. Она согнулась, кашляя и прижимая руку к груди. Пират ее не отпускал, наоборот, держал крепче, подводя к борту корабля. Туда, где плясали неугомонные волны. Ее вырвало. — Бляха, какая мерзость. – он выругался, поморщился и отвернулся, а после потащил девушку ближе к каютам. Там стояли ведра и швабры, пахло сыростью и мылом. От чего на мгновение девушка пришла в себя, откашливаясь.

***

      Времени прошло немало. Теперь она, так же как и остальные люди, прижималась к стене комнаты, обнимая себя руками. Обида сменилась чувством унижения и собственной слабости. Но смирение никуда не исчезло. Чувства переплетались, складываясь в непонятную головоломку, от чего становилось только хуже. Томико обнимала сама себя. Холодно.       Неподалёку кашлял мужчина — явно преклонного возраста. Разглядеть его удавалось лишь изредка, когда при покачивании корабля лампа освещала их угол. Он был стар. Морщины обрамляли лицо, бородавки подчёркивали непривлекательную наружность. Иссохший, худой, хворающий — это было ясно по безудержному кашлю. Он тоже время от времени бросал взгляды в сторону девушки, недовольно хмурился, хмыкал, но всегда после этого заходился кашлем. Волосы уже высохли, но их состояние оставляло желать лучшего — скорее ужасное. Думать об этом не стоило. Тело больше не болело, но что-то внутри неприятно кололо, будто она проглотила иголку. Сухие губы шевелились, читая молитву. Бесшумно, так, чтобы слышало лишь её сердце. Но что-то помешало ей закончить. — Дорога тебе в рабство, — противно проговорил старик. Голос его был высокий, хриплый. — Путь долгий будет, а тебе, молодой, не гоже так себя мучить, — и он снова закашлялся. — Рожать ведь ещё. Сердце сжалось. А какова вероятность, что она вообще выживет? Нечего разбрасываться такими словами, нечего думать о будущем. Слова старика лишь заставляли усомниться в нём.       Жизнь – это такая штука, в которой никогда нельзя быть уверенным на все сто. Она либо одаряет тебя удачей, либо ставит клинья в колеса. По другому никак. А что Господь наш? Он вальяжно восседает на троне и делает ход пешкой, ухмыляясь. Человек должен думать, обязан зарабатывать место в своей же жизни, а смысл от этого, если все уже предрешено. Если всё уже решено заранее, то зачем тогда страх? Зачем боль, молитвы, надежды, если они не имеют веса? Томико медленно вдохнула, чувствуя, как холодный воздух царапает горло. Мысли путались, но одна возвращалась снова и снова — слишком упрямая, чтобы исчезнуть: «если Бог действительно всё видит, значит, он видит и её сейчас. Значит, ее жизнь чего-то да стоит.»       Она приоткрыла глаза. Потолок низко нависал, будто давил сверху, напоминая, насколько тесным стал мир. Хотя он и раньше был мал, но сейчас его охваты достигли этой душной темной коморки. Корабль скрипнул, резко дёрнувшись, и кто-то в другом конце помещения тихо выругался. — Господь… — прошептала она почти беззвучно, не складывая слова в полноценную молитву. Но тут же почувствовала что то холодное, тычущее ей в локоть. Дряхлая старая рука тряслась, опаляя холодом ее стартую кожу. — Ешь. – в своей манере проговорил старик, а ведь его имя девушке не было известно. Он поступал великодушно, а в силу своего воспитания Томико не могла принять его еду. Здесь всем плохо, незачем думать о других. Она повертела головой. Старик рядом хмыкнул, кладя что-то круглое и увесистое подле нее.       Томико же даже не посмотрела на еду. Лишь безмолвно шевелила глазами, моля у Господа бога милостыни.       «Господи... Если ты сейчас смотришь на меня, на этих людей, не отвели глаза. Молю.» – все вновь и вновь тихо повторялась одна и та же мантра. Послышался кашель. — Молишься, — сказал он не вопросом. — Правильно делаешь. Хотя… — он замолчал, подбирая дыхание, кладя руку на грудь. — Иногда кажется, что наверху плохо слышно. Или не хотят слышать. – старик отвернулся.       Томико не ответила. Ей не хотелось спорить — ни с ним, ни с судьбой, ни с самим Богом. Внутри что-то дрогнуло: не надежда, нет. Скорее упрямство. Тонкое, почти незаметное, но живое. Ей с детства тоненькими нитями вплетали в голову что Господь убережёт тех, кто в него верит, ну а если ты как то разгневаешь его, то придется пожинать плоды. От слов старика становилось обидно, но она убеждала себя в том, что старикан не постиг должного просветления. Аргумент – его кашель. Она улыбнулась и опустила взгляд. — Не вам о таком говорить. – протянула руку к чему-то, напоминающему овощь. Он был весь в грязи, где то отбитый, где то проткнутый, но съедобный. Она проткнула его пальцем, и на удивление это вышло легко; шкурка была совсем не толстой. Разломала на две половины, от чего начал сочиться сок, обрамляя ее руки, стекая до локтей, заставляя щуриться от боли. Протянула одну половину старику – некая дань благодарности. И без раздумья укусила свою.

Гадко.

      На зубах скрипела земля, а ароматный сок обжигал губы словно пламя. Он был совершенно не сладким. Кисло-горький, вяжущий. Старик посмотрел на протянутую половину не сразу. Будто решал — брать или нет. Потом всё-таки взял, медленно, но уверенно. Кивнул — коротко, без благодарностей. Для них сейчас слова были лишними. Он ел осторожно, почти церемонно, маленькими укусами. Томико же жевала быстрее, через силу, подавляя рвотный позыв. Желудок сводило, но тепло — пусть мерзкое, кислое — всё же начало расползаться внутри, вытесняя пустоту. Она не морщилась, не могла себе позволить. Особенно после кротких взглядов на старика, который ел плод с таким удовольствием, будто он был райским фруктом.       Корабль снова скрипнул, протяжно, жалобно, будто старое животное. Где-то выше послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Чужие. Разговоры мгновенно стихли, даже кашель старика оборвался на полувдохе. Люди вжались в стены сильнее, словно могли стать частью досок. Пришли. Эти звери в человеческой плоти пришли.       Томико замерла, сжимая в ладони недоеденную половину. Сердце билось в горле, отдаваясь в висках, точно маленькие молоточки. Дверь протяжно скрипнула, а солнечный свет опалил лицо девушки, заставляя хмуриться и поспешно вытирать липкие руки об одежду. Нависла тень, – пират. Он бесцеремонно взял ее за локоть и толкнул ближе к выходу. Страх. После милости всегда наступает покаяние.       На палубе все так же было свежо и просторно, хотелось остаться там подольше; понежиться в лучах солнца, поиграть пальцами с холодной водой, встретить лицом попутный ветер. Но ее вели вдоль кают, толкая к массивной двери. — Слышь, деваха. – грубо, но в тоже время тихо проговорил пират. — Сделаю тебе одолжение... – он закрыл дверь, ослабляя хватку. – Совсем скоро мы приплывём в один город, и, скажем так, – одна из крыс с трюма сможет сбежать.       У Томико засияли глаза. Она не была умной, но где то в глубине души догадывалась, что ей даруют свободу. От этой мысли сердце начало отплясывать бешеный ритм, делая кульбиты, а руки сжались в кулаки. — Но за все нужно платить. Равноценно. – мужик сделал шаг к ней навстречу, и тут же она вдохнула терпкий, колючий запах сигар. Он остановился слишком близко. Томико машинально отступила, пока спиной не упёрлась в холодное дерево двери. Сердце всё ещё колотилось — уже не от надежды, а от тревоги, резко сжавшей горло. Она слилась с деревянной стеной корабля, боясь шелохнуться, сделать вдох, от которого, она знала, потом будет жечь легкие.       Пират усмехнулся краем рта, словно наслаждался её замешательством. Взгляд его был цепкий, оценивающий, как у человека, привыкшего мерить всё выгодой. Метался от лица, до ключиц и ниже, от чего ноги подгибались. Нутро кричало «беги!», но тело не слушалось. Она не знала что сейчас будет, но чувствовала опасность. — Не кипятись. – чужие руки крепко сдавили талию, от чего изо рта выскочил тихий писк, а ноги окончательно одеревенели. Мужское горячее дыхание опаляло ее шею, будто тяжеленный свинцовый ошейник, мешало вздохнуть, но даже без этого глаза слезились от запаха пота, сигар и чувства беспомощности. Нога пирата оказалась зажата между ног Томико, от чего та недоумевающие моргнула приоткрыв губы в немой просьбе прекратить. Но мужчина не хотел ничего слушать; он навалился всем своим телом на ее, придавливая к стене, парируя любую попытку сбежать, одной закрывая рот, проникая в того толстыми, шершавыми пальцами. А другой задирая подол оборванной юбки.       Нет-нет-нет! Девушка завертела головой, поднимая глаза полные слез наверх, в надежде увидеть хоть что-то, но в этой комнате, окружённой лишь обилием овощей и крыс, не было место даже свету. Мотылёк летящий на свет. Услышав слова о свободе, в голову в тот же миг пришла мысль об благодеянии Господа, и она ослеплённая этим огнем полетела на свет. Но свет оказался опасным. Он опалил ее крылья, заставляя уже в который раз винить себя за оплошности. Вымаливать прощение за внутренние грехи.       Она билась руками об стены, мычала в просьбах помочь, но тут же встречалась с красными выпученными глазами, и сильными руками. Сил уже не было, а внутри оставалась лишь одна пустота, пока не появилась тоненькая полосочка света. Дверь отворилась и послышался свист. Тяжесть. Последнее что она почувствовала перед тем, как ее оглушила мужская брань. Свобода – последнее о чем она могла подумать перед тем как погрузиться во тьму. Теплую, тягучую тьму.