Падаем вместе

10.

Вторая половина июля — это время, когда лето достигает своего зенита и начинает медленно, почти незаметно, клониться к закату. Именно в эти дни природа устраивает своё тихое, белое чудо. Тополиный пух начинает свой неторопливый, завораживающий полёт. И хотя до самой линии горизонта вокруг дома Грейнджер нет ни одного тополя, пушинки волшебным образом заполоняют собой все вокруг. Пух появляется неожиданно, словно кто-то невидимый встряхнул над миром огромную перину. Сначала единичные хлопья, робкие и одинокие, кружатся в теплом воздухе. А затем их становится всё больше, и воздух наполняется метелью посреди самого разгара лета. Он летит медленно, лениво, подчиняясь лишь капризам тёплого ветра. Зависает в воздухе, словно застывшее время, затем неспешно опускается, поднимается вновь, кружится в невидимых вихрях. Солнечные лучи пронизывают каждое пушистое облачко, и оно вспыхивает изнутри мягким, жемчужным сиянием. Кажется, что воздух наполнен миллионами крошечных звёздочек, которые медленно плывут куда-то в неизвестность. В эти дни мир словно укутан в белую, пушистую дымку. Пух оседает на всём — на подоконниках, на перилах крыльца, на листьях деревьев, на волосах прохожих. Он забивается в щели, кружится у ног и цепляется за одежду. В такие дни время замедляет свой бег. Мир замирает и кажется, что ничего важного уже не произойдёт — есть только этот бесконечный, медленный танец. С момента, как Гермиона наткнулась на недвусмысленную подсказку в блокноте, прошла почти неделя. На следующее утро она не могла усидеть на месте, дожидаясь Хораса, Джека и Генри в лаборатории. Они были в шаге от завершения работы над итоговыми вариантами зелий, в то время как основной «затык» все еще оставался неизменным. — Мистер Малфой передал его, — пожал плечами Джек, не придавая особого значения произошедшему. Тогда все догадки отпали, но тут же возникли вопросы. Судя по отсутствию реакций, Малфой не посвятил коллег в свой странный план действий. Мотивы его были и понятны, и непонятны. Но Грейнджер сделала пометку в уме о том, что разберется с этим позже, а сама вот уже как шестой вечер проводила в компании книг в библиотеке Министерства. Поздним вечером здесь остаются единицы сотрудников, поэтому работа проходит спокойней. Древние руны были одним из самых сложных, но интересных предметов в Хогвартсе. Этой тонкой науке Гермиона посвятила не один год, но в самый очевидный момент абсолютно упустила это из виду. Впрочем, это можно было с легкостью объяснить тем, что она прекрасно владела переводом, а не применением. Потому уже который раз она возвращалась в пыльное помещение библиотеки в надежде отыскать необходимую литературу. Министерство хранило в себе много знаний, тайн и большую силу, но местная библиотека была одной из самых нелюбимых Грейнджер. Она выглядела скорее заброшенной, чем непопулярной среди сотрудников и посетителей. Настолько, что даже старушка-смотрительница появлялась здесь пару раз за день. За небольшой срок работы в министерстве Гермиона видела здесь читателей от силы три раза, но и те забредали сюда в поиске тишины и уединения, а не знаний. Полки хоть и были заставлены до потолка, но большинство книг были примитивными методическими пособиями и неактуальными законами, которые стояли здесь лишь только для создания масштаба. Ценные экземпляры вынесли во время войны. На шестой день безуспешных поисков Гермиона оставила эту затею. Втиснула тяжелый фолиант на полку, оттряхнула руки и с чистой совестью покинула библиотеку. Нужно ведь было удостовериться наверняка, что ничего полезного найти не получится. Британские авроры сопровождали девушку от камина до дверей библиотеки, где она вежливо просила их остаться за одним из письменных столов. Потому что в пустом помещении нет никакой опасности. Обычно это были молодые парни, только окончившие стажировку в отделе. Их преимуществом Гарри непременно считал энтузиазм в силу возраста — пока ты еще не видел весь ужас работы, то будешь отдаваться ей полностью, даже если дело касается обычного сопровождения. В бою они не были хороши, потому как этот навык сложно отработать даже в условиях тренировки — требуется реальная ситуация, но никто не желает столкнуться с ней. Тяжелые дубовые двери, инкрустированные бронзовыми рунами, бесшумно закрылись за ее спиной. Гермиона замерла на верхней ступени мраморной лестницы. На часах Атриума стрелки неумолимо перевалили за десять часов вечера. Статус бывшего сотрудника и героини войны все-таки дает некоторые преимущества. Дежурное освещение было переведено в ночной режим: магические факелы в нишах горели тускло, отбрасывая длинные, вязкие тени. Высокий зачарованный потолок, днем отражавший суету сотен волшебников, теперь был черным, как чернильная вода, и казалось, что прямо внутри здания висит тяжелое, беззвездное небо. Тишину резал звук ее шагов. Гермиона спускалась медленно, и каждый удар тонкого, как игла, каблука-шпильки о полированный мрамор отдавался эхом. Своды стопы ныли, но осанка оставалась безупречно прямой. В двух шагах позади и чуть по бокам, скользя почти беззвучно, двигались ее сопровождающие. Их мягкие, из драконьей кожи сапоги на толстой подошве не издавали ни звука, лишь изредка доносился тихий шелест. Они не переглядывались и не переговаривались. В центре, в кольце тусклого света, стоял Золотой фонтан. Фигуры волшебника, волшебницы, кентавра, домовика и гоблина возвышались в полумраке, их бронзовые лица казались усталыми и безразличными. Вода, стекающая по их одеждам, отражала тусклые огоньки факелов, дрожа и дробясь. Воздух здесь был иным, чем на этажах: холодным, пахнущим старой медью, полиролью для дерева и слабым, металлическим привкусом рассеянной магии, которая веками пропитывала эти стены. Гермиона потерла висок, оставляя крошечное, едва заметное пятно чернил на бледной коже, когда ее внимание привлек знакомый мужской силуэт у камина. Мужчина стоял, прислонившись плечом к арке, заложив руки в карманы брюк. Его поза была расслабленной, почти ленивой. — Поздний вечер, Грейнджер, — голос прозвучал сухо, с нарочитой, холодной вежливостью. Он не двинулся с места, преграждая ей путь к пламени каминной сети. — Или у тебя теперь нет понятия рабочего времени? Сэм поднял голову. В тусклом свете его лицо казалось жестким, черты заострились, а губы сжались в тонкую, недобрую линию. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но в его взгляде не было сочувствия. Там плескалась липкая враждебность. Авроры за ее спиной едва заметно напряглись, но не вмешивались. Гермиона остановилась. Боль в ногах отступила на второй план, уступая место внезапной, острой усталости. — Добрый вечер, — произнесла она ровно. Ее голос был тихим, лишенным эмоций, что, казалось, задело его еще сильнее. — Я заканчивала работу в библиотеке. Сэм не сдвинулся ни на дюйм. Он скрестил руки на груди, и в его глазах вспыхнул ядовитый огонек. — Работаешь? А может просто ждешь, когда Малфой свистнет тебе? — усмехнулся он, и эта усмешка была уродливой, кривой от накопившейся обиды. — Должно быть, было приятно бросить все и закрутить роман с чистокровным принцем. Я всегда говорил, что ты любишь все экзотическое и недоступное. Тишина в атриуме стала звенящей. Один из авроров за спиной Гермионы тяжело вздохнул, его рука инстинктивно легла на кобуру, но Гермиона едва заметно подняла ладонь, останавливая его. Их когда-то отношения были похожи на теплый, тяжелый плед, которым укрываются, чтобы согреться после долгого блуждания на морозе. Они начались тихо и почти незаметно. Сэм Ривз не был героем. Он не носил шрамов, не имел трагической судьбы и не говорил пророчествами. Он был обычным волшебником, работавшим в Отделе Летучего Пороха, с доброй улыбкой, теплыми карими глазами и запахом дождя и сандала. И именно эта его обычность стала для Гермионы тем спасительным бальзамом, в котором она отчаянно нуждалась. Тепло их любви было в мелочах, в бытовой простоте. Он был единственным человеком, который мог мягко, но твердо забрать у нее перо и остановить работу. Выходные они вместе проводили в ее квартире в Лондоне, а в будни она скрывалась в оторванном от реальности коттедже. Сэм был частым гостем в издательстве, где веселил сотрудников рассказами о работе, и повсеместно помогал в любом отделе. Он научился работать за печатным станком, сверять макет и реальный результат на бумаге, грузил бумагу и заправлял чернильницы, когда вокруг был полный завал. — Гермиона, — говорил он, целуя ее в макушку, — мир рухнет, если ты не выйдешь из дома. И они гуляли. Просто гуляли по парку, держась за руки. Он рассказывал ей забавные истории о том, как кто-то в Министерстве застрял в камине задом наперед, а она слушала и смеялась — по-настоящему, легко, без той мрачной тени, что лежала на ее лице с семнадцати лет. С ним она не была Гермионой Грейнджер, Золотой Девочкой, Героиней Войны. Она была просто девушкой, которой нравится, когда ее парень греет ей руки в своих карманах. Он смотрел на нее без благоговения и без жалости, которые так бесили ее в глазах других. Их отношения продлились всего десять месяцев. Этого хватило, чтобы Гермиона залечила свои самые глубокие раны, научилась снова смеяться и поняла, что она способна на обычную человеческую привязанность. Но этого не хватило, чтобы Сэм понял ее. Его неуверенность в себе вылились в глупую, грязную измену. Их отношения были красивой, теплой и очень короткой главой. Как жаркий день в конце сентября: яркий, ласковый, но обреченный, потому что следом неизбежно должна была прийти осень. Она смотрела на Сэма. На человека, которого она когда-то любила за его простоту и тепло. Но теперь она видела перед собой лишь маленького, уязвленного мужчину, который пытался залечить свои комплексы, придумывая дешевые сплетни. Упоминание Малфоя заставило девушку невольно вздрогнуть. Но объяснять Сэму положение дел было бессмысленно. Он не хотел слышать правду. Ему нужна была история, в которой он был жертвой, а она — стервой, променявшей его на золото и чистую кровь. — Ты путаешь мою жизнь с дешевым любовным романом, потому что так тебе проще, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Тебе проще думать, что я ушла к Малфою, — тон ее голоса повышался, — чем признать, что ты поступил, как… — на ее лице появился злобный оскал, — безмозглый идиот. Она выплюнула эти слова со всей той желчью, которая подступала к горлу всякий раз, когда перед глазами всплывала мерзкая ночь в начале мая. Авроры опешили от такого поворота диалога, выхватив палочки из кобуры. А Гермиона впервые ощутила чувство полной безнаказанности за свои слова. Сэма словно молнией пронзило, он вскочил на ровном месте и в порыве гнева не мог связать двух слов. Только пыхтел и собирался с мыслями поднять палочку. Но как только конец его древка заискрил, он свалился на пол от обездвиживающего заклинания. — Благодарю, — вежливо произнесла девушка, не оборачиваясь. — Мисс Грейнджер, это было… Неожиданно, — выдохнул молодой парень, принявшись поднимать обмякшее тело. Утром Сэма будет ждать формальный допрос и дисциплинарное взыскание от начальника отдела. — Дальше я сама, — Гермиона последний раз взглянула на развернувшуюся сцену, игриво подмигнула ошеломленному парню и скрылась в пламени камина.

***

Легким взмахом палочки Гермиона лишила диван того груза пыли, с которым ему приходилось сосуществовать последние пару недель. — Я здесь практически не бываю, — оправдывающее произнесла она так, будто собеседница была не в курсе. Она потянулась было к кофеварке, но вовремя вспомнила, что она не работает. Поэтому и оказалась здесь — Живоглот когда-то умело перегрыз шнур, который не удалось восстановить магией. Для вечерней встречи Гермиона не подбирала образ, просто взяла из шкафа первый попавшийся летний костюм, в котором можно пережить очередной жаркий день. Дионе было двадцать лет, но в ее осанке и взгляде читалась та самая спокойная уверенность, которая обычно приходит к людям лишь к тридцати. Густые, волнистые волосы жемчужного цвета она обычно собирала в небрежный пучок, из которого выбивались мягкие пряди. Но самым примечательным в ней были глаза — ясные, глубокие, пронзительно-зеленые, цвета весенней листвы после дождя. В качестве ассистентки Диона была безупречна. Она стала тем самым фильтром, через который проходил весь безумный мир Гермионы. Она разбирала сотни писем, вела расписание с жестокостью, замаскированной под заботу, и была правой рукой Гермионы. Диона писала роман. Роман о любви. Когда Гермиона впервые узнала об этом, она удивилась. В мире, который все еще залечивал раны войны, в мире, где она сама день за днем сражалась с политическими интригами и темными заговорами, двадцатилетняя девочка писала о романтике. Но стоило Гермионе прочитать первую главу, как ее удивление сменилось глубоким уважением. Это не была сказка о принцах и драконах. Это была сложная, психологичная, пронзительная история о двух людях, которые учились дышать и доверять друг другу среди руин разрушенного мира. Диона писала о любви не как о бабочках в животе, а как о тихом чуде, как о единственном способе не сойти с ума в темноте. Эти вечера стали для Гермионы спасением. Когда ее собственная жизнь превращалась в череду холодных мраморных зал, шепота за спиной и тяжелых кошмаров, рукопись Дионы была островком тепла. Читая о том, как вымышленные герои находят утешение в объятиях друг друга, Гермиона невольно думала о своем собственном, тщательно скрытом одиночестве. Роман Дионы был зеркалом, в котором Гермиона видела то, чего ей самой так не хватало: права на слабость, права на то, чтобы кто-то просто держал ее за руку, когда страшно. — Ты делаешь их слишком безупречными, Гермиона, — однажды тихо возразила Диона, забирая у нее исправленную главу. — В жизни люди не говорят красивых речей, когда им больно. Они просто сидят рядом и молчат. Иногда любовь — это просто присутствие. Гермиона посмотрела на собеседницу. На ее растрепанные светлые волосы, на искреннее, чуть виноватое лицо. И впервые за долгие месяцы уголки губ Грейнджер дрогнули в настоящей, не служебной улыбке. — Возможно, ты права, — мягко произнесла Гермиона. — Возможно, иногда молчание говорит громче любых слов. Воздух в квартире Гермионы был тяжелым, пахнущим нагретым асфальтом, пылью и лимонной цедрой. Окна были распахнуты настежь, но ветер не спешил приходить на помощь; вместо него в комнату залетали лишь редкие, ленивые звуки вечернего города — далекий гудок, приглушенный смех с нижних этажей, шуршание шин по раскаленному бруску. Небо за окном пылило закатными красками, отбрасывая на обеденный стол длинные, искаженные тени. Лед в стаканах растаял, превратив холодный чай в теплый напиток. Стола не было видно за листами пергамента. — Это не работает, Диона, — произнесла Гермиона, и в ее голосе звучала та самая, хорошо знакомая ассистентке нотка искреннего, почти детского страдания. Диона сидела, поджав ноги на стуле. Она лениво крутила в пальцах серебряную ложечку. — Ты снова пытаешься найти логический выход там, где его нет, — спокойно заметила Диона. — Потому что всегда есть выход, — Гермиона ткнула пальцем в разложенный перед собой свиток, не касаясь его. — При столкновении они должны превратиться в пепел. Какой будет финал? Диона тихо рассмеялась. Звук был мягким, прохладным, как глоток чая со льдом в эту душную комнату. — Ты думаешь, что пепел — это конец, — сказала она, — А что, если пепел — это просто то, что остается, когда огонь делает свою работу? То, что доказывает: они вообще горели. Гермиона замерла. Она посмотрела на разбросанные страницы. На ее лице, обычно таком уверенном и собранном, читалось редкое для нее чувство — растерянность, смешанная с каким-то скрытым, болезненным узнаванием. — Но между ними есть связь, — тихо произнесла Гермиона, и ее пальцы невольно коснулись серебряного браслета на запястье. Привычка перебирать крошечные звенья теперь была с ней практически всегда, —Как ты можешь предложить им расстаться, если эта связь… Если она физически не дает им исчезнуть друг для друга? В комнате повисла тишина. Диона перестала крутить ложечку, и ее взгляд стал глубоким, пронзительным. — Связь не всегда означает близость, — мягко произнесла она. — Иногда это просто гарантия того, что ты никогда не будешь один в темноте. — Они не могут быть вместе, — прошептала Гермиона, словно отвечая не Дионе, а самой себе. — Читатель не простит тебе, если ты заставишь их выбрать друг друга ценой всего. За окном солнце окончательно скрылось за крышами. — Я пишу о том, что знаю, Гермиона, — ответила она просто. — А ты учила меня писать правду. В Лондоне наконец-то ударили первые, тяжелые капли дождя, разбившись о пыльное стекло. Жара начала отступать.

***

— Я просто не понимаю, как ты вообще могла с ним встречаться, — протянула Джинни, откидываясь в плетеном кресле. Она положила обе руки на округлый живот, где прямо сейчас кто-то очень активный, судя по всему, решил устроить гимнастику. — Он был... странным, Гермиона. Помнишь, как он однажды пытался убедить меня, что домовые эльфы сами хотят, чтобы их били, потому что это «традиция»? И этот его нелепый шарф, который он носил даже в мае! — Я думала, мне нужно было хоть немного «нормальной» жизни после войны, — вздохнула Гермиона, но в ее голосе не было и тени сожаления. Она лениво помешивала лед в стакане. — А получила парня, который разговаривал с чайником, когда тот долго не закипал. Джинни фыркнула и потянулась за лимонадом. — Ладно, он был клоуном. Но то, что он выдал в конце... О, Джинни, ты бы видела его лицо. Гермиона сделала глоток, изображая драматическую паузу, и понизила голос, стараясь скопировать трагичные, вибрирующие нотки Сэма. — «Должно быть, приятно бросить все, чтобы крутить роман с чистокровным принцем. Я всегда говорил, что ты любишь все экзотическое». Джинни замерла. Она медленно опустила руку с стаканом. На ее лице боролось недоверие, а затем прорвалось такой искренний, раскатистый хохот, что она была вынуждена схватиться за живот. — Нет... — выдохнула она, вытирая выступившую от смеха слезу. — Нет, скажи мне, что он не это имел в виду. Скажи мне, что он не назвал Малфоя «чистокровным принцем»! — Именно так! — Гермиона тоже смеялась, прижимая ладонь ко рту. — Он всерьез думает, что я сбежала от него к Малфою! — Малфой! — Джинни снова захохотала, и на этот раз она легонько пнула ногой по воздуху, потому что ребенок в животе, кажется, тоже решил поучаствовать в веселье, активно толкнувшись изнутри. — Представляю лицо Малфоя, если бы он узнал, что какой-то клерк из Отдела Летучего Пороха считает его «принцем», за которого ты вышла! Он бы умер еще до того, как успел ответить! Она перевела взгляд на периметр. Вдоль границы луга, среди высокой травы, медленно брели фигуры. Четверо в черных мантиях авроров Министерства — мрачные, сосредоточенные, с палочками наготове. А за ними, чуть поодаль, ленивой походкой гуляли двое в темно-фиолетовых мантиях. Французы. Личная, параноидальная гвардия Малфоя. Джинни вытянула ноги, с довольным вздохом устраиваясь поудобнее. Ребенок снова пнул ее, и она ласково провела рукой по животу. Гермиона посмотрела на подругу. На ее округлый живот, на счастливые, блестящие глаза, на руки, которые так бережно охраняли новую жизнь. И вдруг ей стало невероятно тепло, от ощущения, что она дома. Что мир все еще полон света. Вдалеке, высоко в небе время от времени раздавалось тихое вжж. Это Гарри, превратившийся в крошечную черную точку, делал очередной виток вокруг невидимого купола, защищающего коттедж. Он обожал летать здесь, над простором, где не было никаких преград. — За то, — Джинни подняла стакан, и в ее глазах танцевали озорные искорки, — чтобы Сэм Ривз нашел себе девушку, которая будет слушать, как он разговаривает с чайником. И чтобы Малфой во Франции чихнул, потому что его кто-то только что мысленно назвал принцем.

***

Сон пришел как погружение в ил ледяного болота. Гермиона лежала в своей постели, но ее тело не чувствовало мягкости перин. Единственным ощущением был ритмичный звук. Но во сне она стояла в центре бесконечного коридора, а звук приближался. И этот звук издавала не она. Шаги были тяжелыми и хлюпающими, словно кто-то шел по залитому водой полу. Гермиона попыталась обернуться, но ее шея не подчинилась. Она смотрела прямо перед собой, и ее взгляд бегал по стенам, сплошь покрытыми чужими лицами. Лицами тех, кто погиб в войне. И они смотрели на нее сквозь сомкнутые веки. Воздух становился густым и холодным. Тени в коридоре вели себя хаотично. Они отрывались от колонн и лепились к потолку, вытягивались в тонкие, черные нити, которые тянулись к ее лодыжкам. Кто-то наблюдал за ней из-за обоев, из-под трещин в мраморе. Шаги за спиной стали громче. Смерть не бежала за ней, она не нуждалась в погоне. Она шла размеренно, с пугающим терпением хищника, который знает, что добыча уже загнана в капкан. От этого приближения по спине Гермионы растекался иней, а в висках пульсировала тупая, смертельная боль. Она наконец-то смогла сделать шаг, и пол под ногами обвалился, выбросив ее в огромный, круглый зал. В зале стоял длинный стол из черного дерева. За столом сидели фигуры. У них не было лиц Волдеморта или Пожирателей. Они были одеты в безупречные, дорогие мантии глубоких, благородных цветов — изумрудного, бордового, темно-синего. Их лица скрывала полумгла, но Гермиона с ужасом узнала некоторых. Это были предки священных двадцати восьми. Роули, Кэрроу, Флинты и Яксли, остальных Гермиона разглядеть не могла. Один старик выделялся своими белоснежными длинными волосами, которых не коснулась седина — Малфой. Слева лежали толстые, перевязанные красными лентами стопки документов. Это был ее проект по освобождению домовых эльфов. Годы работы, сотни страниц законов, хартий и договоров. Один из аристократов, с длинными, бледными пальцами, лениво водил над ними своим пером. Гермиона с тошнотой наблюдала, как чернила на ее пергаменте меняются прямо на глазах. Пункт о «праве на отказ» перечеркивался и заменялся на «обязанность служить из благодарности». В центре стола, поверх скатерти, были разбросаны листы с расчетами и формулами из ее подземной лаборатории. Это была текущая боль и ее бессонные ночи. Другой мужчина в серебристой мантии держал в руках главную таблицу дозировок. — Гениально, — прошептал он. Гермиона хотела закричать, хотела выхватить палочку, но ее руки были прикованы к бокам невидимыми, ледяными оковами. Справа лежали договоры издательства «Свет». Аристократ держал в руках один из важных контрактов. Он просто провел пальцем по сургучной печати, и печать раскололась. — Тираж арестован, — тихо сказал он. Они не строили планов по захвату мира, а просто ждали, пока ее собственное сердце, изнашиваемое бессонными ночами, стрессом и постоянной отдачей магической энергии, просто не остановится. Шаги за ее спиной остановились. Она почувствовала, как холодное, неестественное дыхание коснулось ее шеи. Смерть, которая преследовала ее весь этот путь, наконец-то настигла ее. Липкая невесомая рука легла ей на плечо. — Ты так устала, Гермиона, — прошептал голос прямо в ее ухо. Он звучал точно так же, как ее собственный, но был лишен всякой надежды. — Ты так долго бежала. Позволь нам взять это у тебя. Просто закрой глаза. Твое сердце уже почти остановилось. Звук ее шпильки раздался в последний раз. Но на этот раз он прозвучал не как шаг. А как звук падающего, разбивающегося стекла.

***

Гермиона рванулась вверх с такой силой, что ударилась затылком о изголовье кровати. Она сидела в своей спальне, судорожно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный, панический ритм. Кожа была покрыта ледяным потом. В комнате было тихо. Спальные часы на тумбочке показывали 4:17 утра. За окном начинался рассвет. Никаких теней. Никаких фигур за столом. Простыни сбились в холодные, влажные комки. Кошмар все еще держал ее в своих ледяных тисках. Ей все еще слышались мерзкие шаги и шорохи. Она зажмурилась, пытаясь силой воли заставить легкие вдыхать воздух спальни, но страх засел глубоко внутри. Гермиона медленно опустила руки и посмотрела на свое запястье в полумраке комнаты. Сначала это было лишь легкое щекотание, словно по венам пробежала искра статического электричества. Но через секунду вибрация усилилась, превратившись в глубокую, бархатную пульсацию. Вибрация сменилась давлением. Тонкая серебряная нить вдруг стала проводником. Гермиона тихо ахнула, когда по руке, от кончиков пальцев до самого плеча, разлилась знакомая прохлада. Это была его магия. Она не была похожа на ту удушающую тяжесть, что давила на нее во сне. Магия Малфоя, проникающая сквозь сотни километров, была чистой, кристально-ясной и пугающе точной. Она пахла чем-то неуловимо горьким, напоминающим о зимнем лесе. Через спящие города, через темный пролив, через пространство и время, Драко Малфой использовал серебро как способ воздействия. Он вплетал свою волю в ее истерзанные нервы, создавая вокруг ее разума плотный, непробиваемый кокон. Гермиона замерла, завороженная этим нарушением всех известных ей законов чародейства. Всего на секунду внутри зародилось раздражение и желание сорвать браслет с руки, но тут же исчезло под влиянием успокаивающих чар. Как он это делал? Холодная, целительная волна его магии спустилась ниже, обволакивая грудь, унимая бешеный стук сердца. Напряжение, каменным панцирем сковывавшее ее плечи, начало таять. Пальцы, еще секунду назад сжимавшие край одеяла разжались. — Спи, Грейнджер, — казалось, шепнул воздух в тишине комнаты. Браслет светился изнутри мягким, ровным светом, похожим на свет далекой звезды, пробивающейся сквозь туман. Тайна окутывала ее не пугающей неизвестностью, а ощущением абсолютной, непоколебимой защиты. Гермиона медленно откинулась на подушки. Страх никуда не исчез, но он стал далеким и неважным, отгороженным от нее бетонными плитами. Ее дыхание замедлилось, сравниваясь с ровной, убаюкивающей пульсацией серебра на запястье. Веки стали невыносимо тяжелыми. И пока рассветный свет золотил ее растрепанные волосы, Гермиона Грейнджер спала. А тонкий серебряный браслет на ее руке продолжал мерно пульсировать, словно второе сердце охраняя ее покой.