Падаем вместе

11.

Угловая комната на втором этаже тонула в густом, медовом свете раннего утра. Панорамные окна от пола до потолка стирали границы между домом и дикой, нетронутой природой, впуская внутрь дыхание лугов и шелест высокой травы. Светлая мебель из неокрашенного дуба казалась почти невесомой в этом потоке солнца, а большая кровать, застеленная простынями цвета грозового, небесно-голубого неба, выглядела как островок спокойствия посреди бушующего океана её мыслей. На самом краю этой небесной глади, свернувшись калачиком и изредка дергая усами во сне, мирно посапывал Живоглот. Его рыжая шерсть горела в солнечных лучах, словно маленький кусочек пойманного огня. Гермиона стояла у окна, босыми ступнями чувствуя прохладу деревянного пола. В руках она сжимала тяжелый, плотный пергамент с сургучной печатью Министерства. Письмо было безупречным. В нем не было приказов, не было давления. Оно было соткано из бархатных, вежливых фраз, которые душили надежнее любого заклинания. «Мисс Грейнджер, Ситуация в Мунго движется к критической отметке. Я ценю ваш огромный вклад в борьбу. Буду признателен, если в плотном графике удостоите честью посетить мой кабинет. Буду ждать вас на чай 23 июля в 10:00. С уважением, Министр Кингсли.» Вежливые слова ложились на кожу, как ледяная паутина. Кингсли не тянул её на веревке — он стелил соловьиные песни, зная, что она, верная своему чувству долга, шагнет в эту темноту сама. Работа в лаборатории сегодняшним утром начнется без нее. Грейнджер уже давно перестала искать подвох в новых коллегах, полностью приняв их как неотъемлемую и довольно-таки приятную компанию Она медленно выдохнула и подошла к высокому зеркалу в светлой раме. Утренний свет был безжалостен — он не щадил и не смягчал, он просто обнажал. Гермиона стояла перед высоким зеркалом, и стекло отвечало ей молчанием, которое было страшнее любого приговора. Ткань ночной сорочки висела на ней, как парус на мачте в безветренный день, не находя тела, которое стоило бы обнимать. Ключицы выступали из кожи двумя острыми вопросами, на которые она давно перестала искать ответы. Она провела кончиками пальцев по ребрам. Раз. Два. Три. Четыре. Она знала их наизусть, как заклинание, выученное в детстве, но давно утратившее смысл. Пальцы смыкались вокруг запястья так легко, что оставалось место еще для двух. Может, трех. Это была ее личная, тихая война, о которой не писали в «Ежедневном Пророчестве». Война, которая не закончилась вместе с Темным Лордом, а просто сменила поле битвы. Снаружи мир был спасен. Но внутри неё кто-то продолжал методично, день за днем, стирать границы между сытостью и пустотой, между контролем и одержимостью, между жизнью и медленным, добровольным угасанием. Еда когда-то была просто едой. Теперь каждый кусок хлеба был переговорами. Каждый глоток воды — капитуляцией. Голод стал не врагом, а старым, терпеливым другом. И она слушала. Потому что голод был единственным, что она могла контролировать в мире, где все остальные нити давно выскользнули из ее рук. Она вспомнила, как однажды, очень давно, теплые, неуклюжие руки сжали ее талию, и чужой голос, беспечный, почти ласковый, произнес что-то о щеках, о том, как платье сидит не так, как нужно. Слова были брошены как камушки в воду — небрежно, без злого умысла. Но вода оказалась ледяной, и камни пошли ко дну, увлекая за собой все, что она когда-то знала о собственном теле. Теперь зеркало показывало ей не девушку, а поле после битвы. Кости проступали под кожей, как руины города, который когда-то был полон жизни, а теперь стал лишь памятником самому себе. Гермиона отвела взгляд. Она не стала считать ребра дальше. Не стала проверять, помещается ли ладонь вокруг бедра. Эти ритуалы она совершала по ночам, в темноте, когда никто не мог видеть, как героиня войны сражается с собственным отражением и каждый раз проигрывает. Она отвела взгляд от зеркала и подошла к столику. Её пальцы нашли маленький граненый пузырек из темного стекла. Ваниль на коже Гермионы не имела ничего общего с приторной, плоской сладостью маггловских кондитерских или дешевых духов. Это был совсем другой аромат — густой, интимный, обжигающе живой и парадоксальный. Она наносила его не брызгая, а медленно втирая тяжелое масло в те места, где жизнь пульсировала ближе всего к поверхности: на хрупкие сгибы запястий и в глубокие ложбинки между ключицами. И именно жар ее тела становился тем самым катализатором, который будил спящие в масле ноты, превращая эссенцию в нечто невероятно притягательное. Сначала он был мягким и почти осязаемым — теплым, карамельным, с легкими, дымными нотами пряностей, словно кто-то томил на медленном огне черный стручок ванили, смешивая его с каплей темного, терпкого рома. Но стоило ему коснуться воздуха и нагреться от ритмичного биения ее пульса, как аромат начинал меняться, раскрываясь темными, бархатными оттенками. Затем она села перед зеркалом и легко провела пальцами сквозь свои волосы. Она не стала собирать их в строгий пучок. Она позволила тяжелым, темным кудрям упасть на плечи мягкой, непокорной волной. Одежда стала продолжением этого тихого утреннего таинства. Она открыла шкаф, скользя пальцами по тканям, и выбрала платье глубокого, почти черного изумрудного цвета. Мягкий, но плотный материал нежно обхватил её хрупкие плечи, плавно очертил тонкую талию и упал до щиколоток тяжелыми складками. Платье не скрывало её худобу, но придавало ей какую-то неземную, почти хрустальную хрупкость, от которой перехватывало дыхание. Взгляд Гермионы скользнул по полкам и остановился на черных лакированных лодочках. Она осторожно ступила по деревянному полу. Звук был глухим и мягким, но уверенным. Живоглот открыл один зеленый глаз, лениво потянулся, обнажая розовый язык, и снова уронил голову на лапы. — Побудь за меня, Глотик, — прошептала она, касаясь его теплой, пахнущей солнцем шерсти. В комнате было так тихо, что казалось, само время задержало дыхание, провожая её. Аромат ванили смешивался с запахом утренней травы из открытого окна. Гермиона Грейнджер сделала глубокий вдох, вбирая в себя этот хрупкий, нежный момент покоя, и шагнула из залитой солнцем спальни в коридор, оставляя за спиной небесно-голубые простыни и тишину, которая больше никогда не повторится. Зажигалка щелкнула, и крошечный, дрожащий язычок пламени коснулся кончика тонкой сигареты. Гермиона сделала первую затяжку, прикрыв глаза. На языке тут же развернулся знакомый, обманчиво уютный вкус — горьковатый какао, ваниль и тяжелый, дурманящий аромат жженого сахара. Тонкая струйка сизого, почти голубого дыма потянулась к потолку, лениво закручиваясь в утренних лучах солнца. Дым от сигареты стелился за ней, словно легкий, полупрозрачный шлейф, который она оставляла в своем собственном святилище. Она шла медленно, позволяя густому шоколадному аромату смешиваться с ванилью на ее запястьях. Этот запах окутывал ее невидимым коконом, отделяя от всего мира. Здесь, в коттедже, она была просто девушкой, которая курит на рассвете. Но с каждой ступенькой, с каждым ударом каблука она превращалась в Гермиону Грейнджер, которую все так привыкли видеть. Спустившись по винтовой лестнице, она пересекла гостиную и свернула в западный коридор, ведущий к комнате с камином. Она сделала еще одну жадную затяжку. Шоколадная горечь обволакивала горло, успокаивая нервы, которые и так были натянуты, как струны. Дым медленно выходил из ее носа, мягкими клубами оседая на тяжелые портьеры. Комната с камином встретила ее прохладой. Очаг был чист, авроры стали периодически вычищать золу. Гермиона подошла к каминной полке и стряхнула пепел. Тонкая сигарета догорала, оставляя на пальцах легкий, сладковатый налет. Она затянулась в последний раз, чувствуя, как вкус какао тает, уступая место сухости во рту. Затем с ленивой грацией она достала палочку из рукава. Одно небрежное движение запястьем — и окурок бесшумно рассыпался в воздухе мелкой, пахнущей шоколадом пылью, которая тут же осела на каменный пол. Она шагнула в холодный, темный зев камина, взяла в руку щепотку порошка и, не дрогнув, произнесла адрес конспиративной квартиры. Вспышка изумрудного огня разрезала полумрак комнаты, и Гермиона Грейнджер исчезла, оставив после себя лишь едва уловимый, сладкий шлейф, который медленно рассеивался в утреннем воздухе пустого дома.

***

Изумрудное пламя каминной сети с шипением погасло, выплюнув её на полированный мраморный пол атриума. Гермиона сделала шаг вперёд, инстинктивно стряхивая несуществующую сажу с рукава. Воздух Министерства Магии всегда был одинаковым: смесь старой пыли, дешевого парфюма и невидимого напряжения, которое въедалось в стены за годы двух войн. Стоило ей появиться, как гул сотен голосов вокруг фонтана стих, уступая место шёпоту, который быстро перерастал в откровенное, липкое жужжание. Вспышки магических фотокамер, несмотря на строгий запрет дежурных, предательски полыхнули где-то за спиной. — …читали «Пророк»? Говорят, помолвка… — …Малфой… как она могла… после всего… —…Грейнджер, посмотрите, она даже не скрывает… Гермиона не менялась в лице. Она просто выпрямила спину, чуть вздернула подбородок и посмотрела прямо перед собой, поверх голов, поверх объективов, поверх этого улья, который требовал от неё то спасения мира, то крови на трибуне. Справа и слева от неё мгновенно сомкнулись авроры. Гермиона шла сквозь поток людей, и с каждым шагом аромат её духов перебивал затхлый запах Министерской суеты. — Мисс Грейнджер! Мисс Грейнджер, один комментарий! — взвизгнул чей-то голос из толпы, но седовласый аврор не повернул головы, лишь слегка расправил плечи, и журналист осёкся, отступая на шаг. — Спасибо, Гермиона! Мы болеем за вас! — крикнула какая-то ведьма из толпы, и в её голосе было столько искренней, отчаянной надежды, что Гермиона на долю секунды зажмурилась. Она шагнула в кабину. Золотые решётки с тяжёлым, окончательным лязгом сомкнулись за её спиной, отрезая гул, вспышки камер и шёпоты. Внутри лифта повисла звенящая тишина. Только тихий гул механизмов и её собственное, чуть сбивчивое дыхание. Гермиона прислонилась спиной к прохладной деревянной панели, закрыла глаза и на секунду прижала ладонь к запястью, поверх тонкого серебряного браслета. Металл был ледяным. Лифт дрогнул и пополз, унося её из света и хаоса в полумрак министерских коридоров, туда, где решалась судьба магической Британии. И где ей предстояло сделать ещё один шаг в бездну.

***

Тяжелые дубовые двери кабинета Министра закрылись, отрезая гул коридоров, но внутри комната встретила Гермиону не казенным холодом, а обволакивающим, почти домашним теплом. Кингсли Бруствер стоял у небольшого сервиза в углу, аккуратно разливая дымящийся напиток по фарфоровым чашкам. Он не выглядел как всемогущий глава магического правительства. В мягком свете настольной лампы, в расстегнутом на верхнюю пуговицу воротнике мантии, он казался просто очень уставшим, но невероятно родным человеком. — Ромашка с мятой и каплей огневиски, — его бархатистый голос заполнил пространство, мягко сглаживая острые углы ее напряжения. — Гарри клянется, что это лучшее средство от магического истощения. Пей, Гермиона, пока горячее. Он протянул ей чашку. Их пальцы случайно соприкоснулись, и Гермиона вздрогнула. Руки у нее всегда были ледяными, но Кингсли не обратил на это внимания, лишь тепло улыбнулся уголками глаз. — Спасибо, — тихо произнесла она, принимая чашку. Аромат трав на мгновение заглушил запах министерской пыли и собственной тревоги. — Садись, — Кингсли мягко подтолкнул ее к глубокому кожаному креслу, а сам расположился напротив, за массивным столом. Он смотрел на нее не как Министр на подчиненную, а как отец на дочь, которая слишком рано повзрослела и взяла на себя слишком много. — Как ты? И, пожалуйста, без официальных отчетов. Гермиона обхватила чашку ладонями, позволяя теплу проникнуть под кожу. — Справляюсь, — выдохнула она, и в этом слове было больше вызова, чем уверенности. Кингсли тихо рассмеялся. — Малфой предупреждал, что его специалисты — гении своего дела, но с характером. Надеюсь, Драко не слишком давит на тебя своим перфекционизмом? — Мистер Малфой считает, что может контролировать каждый мой шаг, — Гермиона нахмурилась, но злобы в ее голосе не было, лишь усталость. — Он поставил свою охрану везде. Даже там, где я сплю. Кингсли кивнул, его лицо стало серьезным, но в глазах читалось понимание. — Он перестраховывается. После нападения на его лабораторию во Франции… я понимаю его паранойю. Но помни, Гермиона, ты работаешь на британскую корону. Твоя безопасность — это моя прямая обязанность. Не позволяй ему загонять тебя в рамки его французского бизнеса. Этот проект — надежда нашей страны. Он сделал глоток чая, и его взгляд стал чуть более пристальным, цепким, хотя тон остался прежним, доверительным. — Насколько мы близки к прорыву? Целители в Мунго бьются в истерике, Гермиона. Оуэнс вчера докладывал, что на пятом этаже снова освободилось три палаты. Молодые ребята. — Мы уперлись в стену, Кингсли, — честно призналась она, глядя в темную поверхность чая. Кингсли замер. На долю секунды, на самую малость, в его темных глазах мелькнуло что-то, что заставило воздух в кабинете стать чуть более вязким. Но тут же его лицо снова осветилось мягкой, гордой улыбкой. — Я справлюсь, — упрямо вскинула она подбородок. — Я знаю, что справишься, — Кингсли встал, обошел стол и подошел к ее креслу. Он положил свою тяжелую, теплую ладонь ей на плеч. — Именно поэтому я и вызвал тебя, чтобы сказать: не бойся ошибок. Гермиона закрыла глаза. От его руки исходило приятное, успокаивающее тепло. В этом кабинете, в этом прикосновении было столько заботы, столько надежной, крепкой опоры, которой ей так не хватало. — Спасибо, Кингсли, — прошептала она, и предательская слеза, которую она гнала от себя уже неделю, наконец-то скатилась по щеке. Он убрал руку, и Гермиона тут же почувствовала, как по плечу разлилась легкая, приятная истома, словно она выпила не чай, а приняла дозу мощного успокоительного зелья. Тревога, которая грызла ее последние дни, на мгновение притупилась, уступая место тяжелой, ватной уверенности в том, что она под защитой. — Отдохни, — сказал Министр, провожая ее к двери. — А я пока поговорю с Оуэнсом, чтобы он нашел время принять тебя в Мунго. Может это именно то, что необходимо для разгадки.

***

Пространство гудело, как огромный, живой улей. В воздухе лениво порхали бумажные самолетики с пометками «Срочно» и «Сдать в печать». Из отдела корректуры доносился приглушенный, но страстный спор о том, какой шрифт лучше передает меланхолию произведения. За стеклянной дверью, вокруг огромного, зачарованного печатного станка, который мягко урчал, словно довольный зверь, сновали волшебники в фартуках, испачканных чернилами. Один из них, молодой стажер, пытался заклинанием удержать стопку бракованных обложек, которые норовили разлететься по всему помещению, и громко ругался на чистом британском. — Мисс Грейнджер! — радостно воскликнула Ния с ресепшена, ловко перехватив палочкой падающую стопку конвертов. — Доброе утро! Почта уже у Леона, но Диона оставила для вас сводку на столе. — Доброе утро, Ния, — Гермиона улыбнулась, и эта улыбка была искренней, пусть и чуть усталой. Она прошла через холл, кивая сотрудникам. Люди расступались перед ней не из страха, а с тем особым почтением, которое вызывают люди, создающие вокруг себя красоту. Гермиона любила наблюдать за ними. Они были живыми, увлеченными, они спорили, смеялись, пили отвратительный автоматный кофе и верили в то, что делают. Она чувствовала себя немного призраком в их мире — присутствовала, но была отделена невидимым стеклом. Кабинет Гермионы находился в самом конце коридора, за тяжелой дверью Она скинула пиджак, бросила сумку на диван и подошла к столу, чтобы налить себе воды из графина. Дверь бесшумно открылась, и в кабинет вошел Леон. Директор «Света» выглядел безупречно, как всегда: идеально выглаженная рубашка, слегка расстегнутая на верхней пуговице, закатанные рукава, открывающие часы, и легкая, уверенная улыбка, которая обезоруживала самых сложных авторов. Он держал в руках две дымящиеся бумажные чашки. — Я слышал, как ты вошла, — сказал он, протягивая ей чашку. — Капучино на овсяном молоке, с половиной сахара. Ты выглядишь так, будто тебе это нужнее, чем мне. — Спасибо, — Гермиона приняла чашку, и их пальцы на секунду соприкоснулись. От Леона пахло кофе и дорогим, ненавязчивым парфюмом. — Ты спас мне жизнь. Он устроился в кожаном кресле напротив ее стола, закинув ногу на ногу, и выдохнул, позволяя плечам расслабиться. — Как приятно слышать эти слова от Гермионы Грейнджер, — Леон усмехнулся, устраиваясь в кожаном кресле напротив и закидывая ногу на ногу, — Кстати, я на выходных отправился с Грейс в Сассекс. Сняли тот самый маленький домик у моря. Знаешь, там нет ни сов, ни каминной сети, ни даже газет. Только маггловский камин, треск дров и бесконечная вода. Грейс испекла яблочный пирог, который, клянусь Мерлином, был вкуснее, чем у Нии. Гермиона тихо рассмеялась. — И ты притащил мне рецепт? — Не притащил. Но я могу попросить её прислать. Хотя, — он посмотрел на неё с лёгкой насмешкой, — боюсь, ты всё равно не испечёшь. Ты же и тостер боишься включать. — Я не боюсь тостера. Я просто предпочитаю хлеб в его первозданном, холодном виде. — Это называется «ты забываешь есть», Гермиона, и мы оба это знаем, — он покачал головой, но в глазах была только нежность. — Тебе нужно выбраться. Хоть на пару дней. В тот же Сассекс. Или куда угодно, где нет, — он брезгливо посмотрел на ее стол, — кучи работы. — Как только закончу текущие проекты, — отмахнулась она, делая глоток кофе. — Обещаю. Леон посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Он знал её слишком хорошо, чтобы верить пустым обещаниям, но и давить не стал. — Хорошо. Раз мы закончили с психотерапией, — он чуть подался вперёд, — давай перейдём к тому, почему я ворвался к тебе с утра. У нас появилось… предложение. — Насколько всё плохо? — Не плохо. Интересно, — Леон достал из внутреннего кармана пиджака плотный конверт из чёрного пергамента, запечатанный сургучом без герба. — Это предложение о публикации. Пришло через доверенное лицо. Сам автор остаётся анонимом. — Анонимы нам не нужны, Леон. Ты знаешь правила. Мы не публикуем тёмные артефакты и не связываемся с теми, кто прячет лицо. — Я тоже так подумал и хотел сразу отправить это в корзину, — Леон наклонился вперёд, его голос стал тише. — Но я прочитал аннотацию и первые три страницы. Гермиона… это не тёмная магия в том виде, в котором мы привыкли её видеть. Он протянул ей сложенный лист. — Автор называет труд «Анатомия Тени: Истинная цена тёмных искусств». Это чистая провокация. Текст… он пугающий, но от него невозможно оторваться. Три лондонских издательства уже отказали ему. Но я знаю, как ты любишь сложные загадки. Гермиона пробежала глазами по строкам. Её внутренний исследователь, который в шестнадцать лет вёл их через лес к кентаврам, мгновенно ожил. Формулировки были безупречны. — Леон, нет, — она отложила лист, словно он обжигал. — Мы не можем это взять, — повторила она жёстче, глядя ему прямо в глаза. — Сейчас не время для скандалов. Ты сам знаешь, что происходит. Она не договорила, но Леон понял. — Я понимаю, — Леон кивнул, его лицо стало серьёзным. — Я уже готовился вежливо отказать их доверенному лицу. Но есть один нюанс, — Леон медленно выдохнул и потер переносицу, — В конверте была записка. Там написано: «Тень всегда знает, кто зажигает Свет. Я жду встречи только с ней». Воздух в кабинете словно выкачали. Кто бы ни стоял за этой книгой — безумный гений, темный маг или кто-то из тех, кто охотился на неё в последние месяцы — он видел её насквозь. Он знал, за Леоном скрывается руководитель. Что настоящие решения, настоящая магия этого места исходит от неё, от Гермионы Джин Грейнджер. — Откажи ему, — её голос прозвучал пугающе ровно, хотя внутри всё похолодело. — Скажи их посреднику, что издательство «Свет» не работает с авторами, скрывающими личность. — Гермиона… ты уверена? — Откажи, Леон, — она подняла на него взгляд, и в её карих глазах больше не было растерянности. Анатомия Тени. Она бы хотела прочитать эту книгу. Каждой клеточкой своего гениального, неуёмного мозга она жаждала узнать, что там написано. Но инстинкты кричали об одном: кто-то на том конце очень тёмной воды ждал, когда же она, глупая, жадная до знаний Гермиона Грейнджер, решится клюнуть. Дверь кабинета за Леоном мягко щелкнула, отрезая Гермиону от звуков оживленного офиса. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь барабанной дробью начавшегося за окном лондонского дождя. Лондон плакал. Серые, тяжелые капли били по заколдованному стеклу, размывая огни маггловского города в акварельные пятна. В кабинете пахло остывшим капучино и благородной пылью. Этот аромат обычно дарил ей чувство абсолютной безопасности. Она медленно провела пальцами по гладкой, холодной поверхности. Пергамент был не просто черным — он был темным, как ночное море, и, казалось, поглощал скудный свет настольной лампы. От него не пахло ни магией, ни чернилами. От него веяло чем-то пугающе пустым. Слова, написанные размашистым, уверенным почерком, пульсировали в ее голове Ей нужно было кому-то это отдать. Но кому? Ее первый порыв, ее естественная, привычная реакция — пойти к Гарри. Глава Аврората, ее лучший друг, человек, чье сердце было таким же светлым, как и его шрамы. Это его работа и его территория. Но стоило ей представить, как она протягивает ему этот черный конверт, как внутри нарастало тревоги. Если она отдаст конверт Гарри, он, не раздумывая, понесет его Министру. А дальше? Кингсли тепло улыбнется, скажет, что это очередная выходка темных фанатиков, и конверт «потеряется» в недрах архива. И тогда, совершенно внезапно, на поверхность ее сознания всплыло другое имя. Гермиона даже слегка нахмурилась, чувствуя, как по спине пробегает легкая дрожь. Почему эта мысль вообще пришла ей в голову? Она не знала, чем он занимается во Франции. Она не знала масштабов его влияния, не видела его империи и не подозревала о людях, которые стояли за его спиной. Для нее он был просто Драко Малфоем — высокомерным, холодным, непредсказуемым слизеринцем, который недавно ворвался в ее жизнь, нарушив хрупкое равновесие. За окном сверкнула молния, на мгновение осветив кабинет мертвенно-белым светом, а затем небо снова затянуло свинцовыми тучами. Гермиона медленно выдохнула, разжимая пальцы. Черный пергамент лежал на ее ладони, тяжелый, как свинец. Она еще не приняла окончательного решения и не была готова сделать этот шаг, не была готова доверить свою тайну человеку, чьи глаза напоминали ей грозовое небо. Медленно она открыла нижний ящик стола, достала тонкую серебряную бумагу и аккуратно, словно работая с хрупким артефактом, переложила черный конверт в нее. Замок щелкнул, запирая тьму внутри дерева. Она встанет из-за стола. Она выпьет остывший кофе. Она пойдет домой, где ее ждет Живоглот и работа в лаборатории. А завтра, или послезавтра, когда дождь смоет тревогу, она решит, кому открыть эту дверь. Но пока, сидя в тишине своего кабинета, слушая, как дождь стирает границы мира за окном, Гермиона с пугающей ясностью поняла одну вещь: игра началась. И кто бы ни был тем, кто зажигал Тень, он уже знал, что она его увидела.

***

Вечер опускался на холмы не сразу, а словно стекал по небу густыми, фиолетовыми чернилами, размывая границы между закатом и ночью. Несмотря на то, что рабочий день был оговорен четкими рамками, в подвале все еще кипела работа. Гермиона сидела на веранде, подтянув колени к груди. Ее пальцы вот уже второй раз за день зажимали тонкую сигарету. Она просто выпускала дым — сладковатый, вновь пахнущий какао и жженым сахаром — в сгущающиеся сумерки, позволяя этому нежному, почти детскому аромату перебить все мысли в голове. Она не плакала. Гермиона Грейнджер разучилась плакать еще в семнадцать лет. Но сейчас, когда усталость накатывала волной, ломая кости и выматывая душу, предательская капля все же сорвалась с ресницы. Она была горячей, тяжелой, и, скатившись по бледной щеке, оставила на коже холодный след. Гермиона даже не успела ее смахнуть. Сбоку донесся скрип тяжелой металлической двери лаборатории, а затем — мягкие, быстрые шаги по деревянному настилу веранды. — Да чтоб он провалился, — бурчал себе под нос парень. Джек замер. Он стоял в нескольких шагах, вытирая руки о полотенце, перекинутое через плечо. На его щеке темнело пятно от сажи, а светлые кудри стояли дыбом, словно он только что пережил небольшой взрыв. Он собирался что-то сказать, его рот был полуоткрыт, но слова застряли в горле. Он увидел напряженные, острые плечи в темном платье. И увидел быстро сохнущую дорожку на щеке, которую она даже не потрудилась стереть. Джек, который за неделю работы мог увидеть, как взрываются котлы, как Хорас ругается на французском с маггловской кофеваркой и как Малфой одним взглядом превращает людей в ледяные статуи, вдруг совершенно растерялся. В его зеленых глазах мелькнула паника. Он был парнем, который знал все о травах и зельях, но совершенно не знал, что делать с плачущей Героиней Войны. — О, нет, — выдохнул он, и его английский акцент стал чуть гуще, выдавая волнение. Он сделал неловкий шаг вперед, затем остановился, боясь спугнуть. — Мисс… Гермиона. Я думал, вы в Лондоне. Я не хотел… Он замолчал, судорожно перебирая в голове слова. Полотенце в его руках сжалось в бесформенный комок. — Все в порядке, Джек, — тихо произнесла она, наконец смахнув остатки слезы тыльной стороной ладони. Ее голос был хриплым, но ровным. — Просто… глаза устали. Джек смотрел так, как умеют смотреть только очень молодые и еще не сломленные жизнью люди. Без жалости, но с пронзительной эмпатией. Он знал, что она лжет, но он был слишком умен, чтобы указать ей на это, и слишком добр, чтобы притвориться, что поверил. Вместо этого он медленно, стараясь не делать резких движений, опустился на нижнюю ступеньку веранды, сохраняя почтительную дистанцию. — Генри говорит, — начал он, глядя куда-то в высокую траву, где уже зажигались первые светлячки, — что у вас слишком тяжелая голова для одного тела. И что если носить в ней весь мир, то позвоночник должен быть из адамантия. Гермиона тихо, почти беззвучно выдохнула. Уголок ее губ предательски дрогнул. — Генри слишком много читает маггловских комиксов, — слабо усмехнулась она, прижимая сигарету к пепельнице. — Возможно, — Джек кивнул, продолжая смотреть на траву. — Но он также говорит, что вы забываете дышать, когда думаете. А мистер Малфой… Джек запнулся, словно сам удивился тому, что собирается это сказать. Повисла неловкая пауза, и Гермиона изо всех сил сдержалась, чтобы не спугнуть продолжение фразы. — Мистер Малфой сказал мне: «Если она сломается, я по очереди сломаю вам ноги, а потом убью», — парень вытаращил глаза и пожал плечами. Гермиона подняла на него глаза. В полумраке, при свете единственной магической лампочки, горящей на перилах, она увидела, что Джек смотрит на нее с абсолютной, неуклюжей серьезностью. — Так что, мисс Грейнджер, — продолжил он, и в его голосе прорезались нотки искреннего, почти братской мольбы, — ради моих ног, которые я очень люблю… и ради него, который, кажется, уже точит на меня нож… Пожалуйста. Трава уже мокрая. Вы простудитесь. А я не хочу умирать сегодня вечером. У меня завтра свидание с одной девушкой из Косого переулка, и я не могу прийти с гипсом, а наш костерост еще не настолько хорош, чтобы я рискнул его выпить. Гермиона смотрела на его растрепанные волосы, на пятно сажи, на его нелепые, спасительные слова. И она рассмеялась. Джек выдохнул, его плечи расслабились, и он широко, по-детски улыбнулся, обнажая ровные зубы. — Вот и отлично, — сказал он, поднимаясь с ступеньки и стряхивая полотенце. — Смех расширяет легкие. Это факт. Отправляйтесь отдыхать, мы уже заканчиваем и уходим. Он замялся, глядя на ее тонкие открытые плечи и молча наложил легкое согревающее заклинание. Гермиона кивнула, не в силах произнести ни слова, потому что горло сжалось от чего-то теплого и колючего, что было гораздо лучше слез. — Джек, — окликнула она парня, когда тот уже открывал тяжелую дверь, — А где Малфой? — У него… По-моему, некоторые сложности во Франции, — неуверенно промямлил он и быстро скрылся за дверью Дверь лаборатории захлопнулась, и Гермиона осталась сидеть на веранде одна. Но теперь, когда сладкий дым от сигареты смешивался с запахом вечерней полыни, холод больше не пробирал до костей. Она подняла лицо к небу, где уже проступали первые, робкие звезды, и впервые за этот день позволила себе просто дышать.