Падаем вместе

13.

Когда после войны встал вопрос о смене страны, Нарцисса Малфой, несмотря на горесть утраты, была рада вернуться во Францию, где провела свою молодость. Здесь, в Межеве, вдали от застроенных склонов, скрытый от глаз волшебников и магглов, стоял крошечный (по меркам Малфоев и Блэков) дом, окруженный живой изгородью. Люциус и Нарцисса только окончили учебу, когда на поступившее наследство решили перебраться во Францию. Молодые, ослепленные первыми победами и опьяненные свободой, они бежали сюда от родительских гостиных. Это был их личный бунт, их тайный эдем, о котором не знали даже самые приближенные друзья. Дом был воплощением их юности: изящный альпийский шале, утопающий в вековых, пахнущих смолой елях. Стены из потемневшего от времени кедра, кружевной резной балкон и пологая крыша, будто созданная для того, чтобы мягко, без сопротивления принимать на себя тяжелые, пушистые шапки январских снегопадов. Драко был совсем маленьким, когда они в последний раз по-настоящему жили здесь всей семьей, прячась от надвигающейся бури. — Bonjour, — кивал Малфой, приветствуя авроров. Пять человек шерстили периметр, уделяя внимание лесным насаждениям. Для спокойствия Нарциссы, они практически не появлялись ей на глаза. Драко провожал их взглядом, пока последние фиолетовые мантии не растворились в сумерках леса. Тяжелая резная дверь шале с щелчком закрылась за спиной, безжалостно отсекая гудение теплого вечера. Внутри дома пахло жасмином — неизменным спутником Нарциссы. Этот запах действовал лучше любого успокоительного. Малфой сбросил пиджак на спинку стула в прихожей и прошел в гостиную. Нарцисса сидела в глубоком кресле у окна, выходившего на небольшой сад. На коленях у нее лежала раскрытая книга, но взгляд был устремлен в окно. На ней было простое, но безупречно скроенное льняное платье цвета пыльной розы. Никакой суеты, никакой тревоги — только спокойствие, которое она умела сохранять даже на руинах. — Bonjour, мама, — тихо произнес Драко, подходя ближе. Нарцисса плавно повернула голову. — Здравствуй, — ее голос прозвучал ровно и мягко. — Признаюсь, мне доложили, что ты покинул дом еще вчера. — Были рабочие вопросы, — он остановился в шаге от нее. Драко не стал уточнять, какие именно. Нарцисса и не ждала подробностей. Она была слишком хорошо воспитана и хорошо знала сына, чтобы выпытывать то, что он не готов озвучить. — Присаживайся, — она кивнула на кресло напротив. На низком столике уже стоял графин с водой и чистый стакан. — Снова трудности со сном? — Много мыслей, — возразил Драко, садясь и с благодарностью беря стакан. Нарцисса легко, почти незаметно улыбнулась уголками губ, возвращаясь к своей книге, но не делая попытки перевернуть страницу. — Твой отец всегда говорил, что мысли — это тяжелый груз, если носить их в одиночку, — произнесла она светским тоном, в котором, однако, сквозила глубокая, материнская суть. Драко медленно опустил стакан и посмотрел на мать. Нарцисса Малфой никогда не сражалась на дуэлях. Её имя не значилось в списках крупных битв и никогда не гремело в заголовках военных сводок. Те, кто был близко знаком с женщиной, а их было немного, знали, что Нарцисса обладает невероятной силой, которую она унаследовала от отца, Цингуса Блэка. Дар, который позже унаследовал и Драко, был не легилименцией в чистом виде, а возможностью развивать эту способность, бесконечно раздвигая горизонты. Легилименция в исполнении Нарциссы была мягкой, похожей на то, как вода просачивается к цели через трещины в камне. Нарцисса просто слушала то, что человек не говорил вслух. Страхи, спрятанные за тройным замком окклюменции, дрожали перед ней, как листья перед бурей, потому что она обходила защиту, находя те зазоры в сознании, которые оставляет каждое подавленное воспоминание или непроизнесённая ложь. Она могла взглянуть на зачарованный пергамент, защищённый дюжиной охранных чар, и увидеть намерения того, кто их писал. Магические печати, скрывающие текст, для неё не были преградой. Ей достаточно было понять, зачем были наложены чары, и содержание открывалось само, потому что магия, в конечном счёте, подчиняется воле. Драко Малфой покинул Британию через три месяца после окончания войны. Нарцисса поддержала сына. Он оставил за спиной пепелище родового имени, суд Визенгамота, взгляды в Косом переулке и молчание отца, запертого в Азкабане. Он оставил возлюбленную во Франции, а чуть позже сам отправился на поиски знаний, силы и, возможно, самого себя. Годы странствий стали его перерождением. Он начал с алхимии — древней науки о трансформации материи и духа. В подземных лабораториях Каира он учился превращать страх в ясность. В горах Тибета, в монастыре он изучал боевые искусства. Каждое движение тела должно было быть осознанным, каждый удар — точным, каждый вдох — выверенным. Там он научился тому, что магия зарождается глубоко внутри, а палочка — лишь проводник. В Японии, у старого мастера-зельевара, который жил в бамбуковой хижине на краю вулканического кратера, Драко переосмыслил всё, что знал о зельеварении. Старик варил зелья без котлов. Он учил, что зелье — это не смесь ингредиентов, а диалог между ними. И тот, кто варит, должен не командовать, а слушать. Основы логики Малфой постигал самостоятельно, в бессонные ночи, перебирая трактаты от Аристотеля до Гёделя. Ему нужно было понять не только то, как работает магия, но и то, почему она работает именно так. Какие законы лежат в основе заклинания? Почему одни чары стабильны, а другие распадаются, где граница между намерением волшебника и волей самой магии. Он общался с сотнями волшебников — от бродячих шаманов монгольских степей до потомственных магов флорентийских палаццо. Некоторые из них стали его учителями, некоторые друзьями. А некоторые, как Хорас, были приглашены работать в его компанию из убеждения, что их таланты заслуживают большего, чем пыль забытых библиотек. Малфой жил в непроходимых лесах и дышащих жарой джунглях. Он спал на сырой земле, укрываясь лишь заклинаниями, которые плел из самого воздуха, и вдыхал запах гниющей листвы. В джунглях, где каждый шорох означал либо смерть, либо охоту, его чувства обострились до предела. Он учился слышать пульс земли, чувствовать, как сок течет по стволам гигантских секвой, и улавливать вибрацию крыльев невидимой в листве птицы. Он сливался с этим зеленым адом, впитывая его безжалостную мощь и терпение. Малфой уходил туда, где стихия была сокрушительной. Он стоял под ледяными, бьющими с огромной высоты водопадами в горах Норвегии, позволяя тоннам холодной воды обрушиваться на его плечи, сбивая с ног, но не ломая волю. Он заходил по пояс в черные, штормовые воды Атлантики, чувствуя, как ледяные течения обжигают кожу, и смотрел, как седые волны разбиваются о скалы. Он мылся в соленых водах океанов, в горных реках, берущих начало из тающих ледников. Эта ледяная вода смывала с него страх, сомнения и слабость. Именно в эти моменты абсолютного физического и ментального одиночества, когда вокруг не было ничего, кроме рева воды и шума ветра, он начал отказываться от палочки. Сначала это было вынужденной необходимостью, но очень скоро Драко понял, что палочка ограничивала магию, направляя ее в узкое русло заклинаний. Он часами сидел на краю обрыва над бушующим океаном или в центре темного леса, закрыв глаза, и учился управлять реальностью одной лишь волей. Он заставлял капли дождя замирать в воздухе, превращая их в ледяные иглы, не произнося ни слова. Он учился гасить лесные пожары, вырывая из воздуха кислород одним лишь усилием мысли. Он позволял своему гневу вырваться наружу, и тогда камни вокруг него взлетали в воздух, а стволы деревьев раскалывались надвое от невидимого, сокрушительного удара. Но самым главным открытием стала его легилименция — дар, переданный ему матерью. В тишине дикой природы, вдали от ментального шума людских поселений, его разум расправился, подобно крыльям хищной птицы. Нарцисса учила его слушать, а не ломать. Его магия стала холодной, текучей и всепроникающей. Он понял, что может выпустить ее за пределы тела, и она, словно невидимый туман, скользила по предметам и существам вокруг. Он чувствовал первобытный страх охотящегося ягуара еще до того, как видел его. Он слышал мысли случайных путников, забредавших в леса, читая их воспоминания и желания, словно открытые книги. Его сила не знала границ, потому что границей теперь был только горизонт его восприятия. С годами, с тренировками, с каждым пройденным испытанием, магия внутри него стала его продолжением. Дар, унаследованный от предков, переплелся с его силой, создав нечто большее. — Мы нашли направление, — коротко ответил он, и в его голосе не было привычной защитной язвительности. Нарцисса одобрительно кивнула, наконец закрывая книгу и откладывая ее на столик. — Тогда это хорошая новость. — Мама, — произнес он, и его голос, до этого мягкий, приобрел твердость, — Мне нужна твоя помощь. Во Франции, как ты знаешь, ситуация с болезнью обстоит хуже. Министерство делает вид, что это «британская истерия», а старые семьи скупают у контрабандистов любые паллиативные зелья, лишь бы не признавать, что их чистокровные наследники слабеют. Нарцисса легко, почти незаметно вздохнула, поправляя складку на своем льняном платье. — Нам нужно организовать большой прием. Пригласить всех, кто имеет вес. Министров, глав древних родов, иностранных послов, влиятельных банкиров из Гринготтса. Нам нужно повергнуть их в шок, — ровным, почти будничным тоном продолжал Драко. — Британская пресса кричит об этом месяцами — «Грейнджер и Малфой ищут лекарство». Нарцисса медленно кивнула, а в голове уже встроила цепочку последствий. — На этом ужине я официально заявлю, что фундаментальная формула зелий полностью готова, — ровным, почти будничным тоном произнес Драко, и в его голосе зазвенела холодная сталь. — Мы закрыли лабораторный этап. Сейчас зелья переходят на стадию клинических испытаний. Нужно показать, что это не выдумки, а неизбежное будущее. И что спасение, которое они так высокомерно игнорировали, теперь находится в моих руках. На рынке мы займем лидирующую позицию, поскольку эти зелья будут продаваться эксклюзивно в моих аптеках. Те, кто сегодня отворачивается от проблемы, завтра будут умолять о месте в очереди у моих дверей. Нарцисса смотрела на сына, и в ее душе расцветала тихая гордость. — Список гостей займет у меня три дня, — произнесла она, ее пальцы легонько постучали по подлокотнику, перебирая в уме имена. — Я рассчитываю на тебя, — тихо сказал он. Нарцисса легко поднялась с кресла. Она подошла к сыну и, как много лет назад, когда он был совсем маленьким и боялся грозы, положила прохладную ладонь ему на плечо. Ее магия, мудрая и всевидящая, обняла его разум.

***

Богатый жизненный опыт поспособствовал тому, что в арсенале Драко Люциуса Малфоя было, по меньшей мере, с пару десятков зачарованных портключей. Все они вели в разные точки мира — от жилых домов до закутков в темных переулках. Большинство из них он приобрел у проверенных лиц и хранил на всякий случай, а те из них, что вели прямиком к мэнору или дому во Франции, зачаровывал сам. Это до сей поры было хоть и энергозатратно, но надежно и удобно, потому что соединить оба дома по каминной сети было невозможно, а использовать помимо портключа еще пару прыжков аппарации абсолютно нецелесообразно. Резкий, хлесткий хлопок рассекающей воздух магии был тут же проглочен тишиной предрассветного лета. Драко Малфой материализовался на широкой гравийной аллее, ведущей к воротам поместья. Было ровно четыре часа утра. Воздух пах нагретой за день землей, влажной росой и сладким, дурманящим ароматом ночных фиалок, которые раскрывались только в эти предрассветные часы. Малфой сделал шаг вперед, и невидимый защитный купол, сотканный из древних, кровавых и родовых чар, отозвался в его костях легким, приятным холодком. Магия узнала хозяина. Воздух перед ним расступился, словно тяжелые шторы, пропуская его внутрь. Мэнор стоял на холме, белый и величественный, словно вырезанный из лунного света. Драко остановился, чтобы вдохнуть. Летнее утро здесь, вдали от суеты было живым. В высокой траве, еще хранящей серебряные капли росы, уже начинали свою песню первые цикады. Драко поднялся по широким каменным ступеням к тяжелым дубовым дверям, инкрустированным фамильным гербом. Он не потянулся к ручке. Чувствуя его магию, тяжелые петли бесшумно дрогнули, и створка сама отворилась внутрь, впуская его. Внутри мэнора всегда было иначе. Лето оставалось за порогом, разбиваясь о магию, поддерживающую в поместье идеальную, кристальную прохладу. Драко переступил порог, и его легкие наполнились знакомым до боли ароматом. Это был запах дома: натертое пчелиным воском дерево и намек на дорогой чай, который по утрам пила Нарцисса. Он шел по главному холлу, и его шаги по мраморному полу были абсолютно бесшумными. Он двигался как хищник, привыкший к тому, что земля не должна предать его присутствие. Высокие своды потолка терялись в полумраке, а лучи предрассветного света, пробиваясь сквозь витражные окна, ложились на пол цветными, дрожащими пятнами, словно рассыпанные драгоценные камни. Портреты предков в тяжелых золоченых рамах спали. Из некоторых доносилось тихое похрапывание, кто-то просто безмятежно улыбался в темноту рам. Драко даже не взглянул на них. Его путь лежал через западное крыло. Он поднялся по главной лестнице. Перила из темного, почти черного дерева были гладкими и прохладными под его пальцами. Драко скользил ладонью по резным узорам, чувствуя микроскопические шероховатости, оставшиеся от рук мастеров столетия назад. На втором этаже стены были обиты темным, глубоким изумрудным шелком, который гасил любые звуки. Он прошел мимо закрытой двери в восточном крыле. Его шаг на долю секунды сбился. Дверь была запечатана. За ней находилась гостиная, где он жил последние месяцы войны. Малфой еще не открывал эту дверь. Там время застыло, превратившись в персональный ад. Но сегодня он не позволил воспоминаниям коснуться себя. Воздух в коридоре становился все более личным. Здесь не было парадного великолепия нижних этажей, а пахло жизнью: дорогим мылом, дымом, который он не мог выветрить из кожи, и едва уловимым шлейфом морской соли — запахом французского убежища, который он, казалось, приносил с собой в каждом кармане. Драко остановился перед дверью в самом конце коридора. Он достал палочку и приложил ее к серебряной пластине замка. Замок щелкнул, глубоко и удовлетворенно, и дверь отворилась. Его покои встретили тишиной. Драко шагнул внутрь, и дверь за его спиной закрылась, отрезая его от всего мира. Он не стал зажигать свет. В полумраке, освещенном лишь тонкой полоской рассвета, пробившейся сквозь щель в шторах, он подошел к высокому окну и раздвинул тяжелую ткань. В комнату хлынул прохладный, синий свет нового дня. Тишину нарушил приглушенный, но отчетливый звук. Где-то в восточном крыле раздался грохот, похожий на падение тяжелой книги, а затем послышался приглушенный французский мат, который Драко без труда опознал как голос Джека. Уголок губ Малфоя предательски дрогнул, сглаживая жесткую линию скулы. Его «французская чума». Сначала он планировал разместить их в гостевых флигелях. Но восточное крыло мэнора оказалось «слишком просторным для творческого мышления мистера Дью». И теперь, вместо призраков прошлого, по коридорам бегали двое парней, а седой Хорас варил такой крепкий кофе, что у Миппи и Типпи начинались галлюцинации. Драко отошел от окна. Он не стал раздеваться до конца, лишь сбросил рубашку и остался в темных брюках. Тяжело ступая по мягкому ковру, он подошел к высокой кровати и просто упал на нее, уткнувшись лицом в прохладную подушку. За окном запели первые птицы, просыпалось поместье, где на кухне уже наверняка кто-то из французской троицы уронит сковородку и разбудит эльфов. Но Драко уже проваливался в тяжелый, безвидный сон.

***

Библиотека дышала. После войны, когда стены еще помнили крики, Нарцисса и Драко и дали дому новую память. Трещины в витражах были скреплены тонкими прожилками золотой магии — на манер японского кинцуги. Теперь, когда утреннее солнце пробивалось сквозь стекло и рассыпало по полу и стеллажам дрожащие, теплые янтарные сети. Строгую, почти музейную тишину и идеальную геометрию полок в последние недели нарушал лишь легкий хаос, который привнесли в поместье французские специалисты. Хорас, Джек и Генри облюбовали библиотеку, превратив ее в свой штаб. По тому, как беспорядочно были сдвинуты некоторые фолианты по магической ботанике, а на дальнем столе для чтения до сих пор стояла забытая чашка с недопитым: парни рыскали здесь с утра до ночи. Они с фанатичным упорством перебирали академические трактаты, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы помочь их упрямой британской руководительнице выйти из тупика. Несколько пока Хорас, Джек и Генри увлечённо спорили над классификацией алхимических трактатов, Малфой незаметно скользнул к дальнему, тенистому стеллажу. Он достал потёртый карманный блокнот, в глубину пожелтевших страниц которого был спрятан неровно оторванный клочок пергамента с единственным словом — «Руны». С абсолютно безразличным видом, словно это была просто случайная, ненужная тетрадь, он положил его поверх стопки книг, предназначенных для отправки к Грейнджер. Ни один мускул на его лице не дрогнул, и французские коллеги, даже не подозревая, что стали невольными курьерами тайного послания, забрали стопку, оставив Драко наедине с гулкой тишиной опустевших полок. Но сегодня Драко занял центральный зал. Малфой сидел прямо на полу, в круге мягкого света от парящей над головой лампы, безжалостно нарушая все правила этикета. Его пиджак был брошен на ближайшее кресло, галстук ослаблен, а манжеты рубашки расстегнуты и испачканы графитом и угольной пылью от древних свитков. Вокруг него, словно стены крепости, возвышались башни из фолиантов. Его пальцы легли на первую книгу. Это был «Трактат о ядах и противоядиях кровного родства», написанный его прадедом. Книга была тяжелой, холодной на ощупь, переплетенной из бледной гладкой кожи. Драко использовал описанные здесь принципы нерушимых проклятий, но вывернул их наизнанку: если темная магия могла намертво привязать душу к предмету, значит, она могла удержать и чужеродную, инертную молекулу. Он перевернул пергамент, оставляя на полях свои собственные пометки и придвинул к себе следующий том. Эта книга была обшита шкурой горного варана, а страницы напоминали тонкий, полупрозрачный пергамент из коры тутового дерева. «Алхимия горных монастырей». Драко нашел её семь лет назад на пыльном базаре Грузии. Горные монахи-алхимики не делили магию на светлую и темную. Удивительно, но именно здесь Драко вычитал о том, что такое маггловская химия. Следующая книга «Архитектура Души и Рунические Клетки» — труд безумного французского рунолога Армана Крумма, казненного в 18 веке за попытки заключить человеческую душу в стеклянный флакон. Драко выкупил этот единственный уцелевший экземпляр на закрытом аукционе, перебив ставку одного известного исследователя. Мужчина откинулся назад, опираясь спиной на ножку дивана, и провел ладонью по лицу. Он закрыл глаза, позволяя своему разуму перебрать тысячи комбинаций. Проблема была не в ингредиентах. Проблема была в самой природе маггловской молекулы, она была слишком жесткой и «мертвой» для этого. Если попытаться связать ее с магией напрямую, заставить их слиться воедино, магическая энергия просто расплавит ее, или, что хуже, мутирует в яд. Они пытались научить маггловскую таблетку дышать магией. Это была фундаментальная ошибка, потому как необходимо было создать для нее идеальный, непробиваемый магический скафандр. Маггловскую молекулу нужно было не вплетать в ткань магии, а запереть в ней. Драко открыл глаза. Он потянулся за пером и чистым листом. Его почерк был резким и малоразборчивым. Он вывел первую руну — Иса. Иса — одиннадцатая руна старшего Футарка, выглядит как простая вертикальная черта (I). Это руна льда, символизирующая заморозку, паузу и сохранение энергии. Она означает временную остановку в делах и призывает к самоконтролю. Это время внутренней зимы, когда активные действия не приносят пользы, а энергия накапливается для будущего рывка. — Заморозить молекулу во времени, — произнес Драко, проводя прямую, как лезвие меча, линию, — Пусть магия не касается ее. Пусть она течет вокруг, как вода вокруг камня. Иса не даст маггловскому веществу распасться под давлением магии. Затем он вывел вторую руну, поверх первой, заключая ее в кольцо. Отала — двадцать четвертая, завершающая руна старшего Футарка. Визуально она представляет собой ромб с двумя устремленными вверх «ножками», напоминающими крышу дома или расставленные ноги. Это одна из самых глубоких и «родовых» рун, символизирующая всё, что передается по крови, всё, что имеет четкие границы и принадлежит нам по праву рождения. Замкнутый контур, который станет сосудом. Магия волшебника будет воспринимать Оталу как часть себя, как родную кровь, а внутри, в ледяном коконе Исы, будет спокойно работать маггловская химия. Воздух вокруг слегка потрескал от напряжения, реагируя на его озарение. Перо в его руке начало слегка вибрировать, а чернила на пергаменте на долю секунды вспыхнули тусклым серебряным светом, прежде чем впитаться в волокна. Это было красивое алхимическое уравнение. Малфой отложил перо и усмехнулся, глядя на высохшие чернила. Это было решение, достойное Слизерина — безупречное. Он аккуратно свернул пергамент, запечатал его каплей воска и, не отрываясь от золотого света окна, медленно лег на спину, позволяя позвоночнику вытянуться на твердом полу.

***

Тяжелый, спрессованный воздух квартиры ударил в нос сразу же, как только пространство за его спиной сомкнулось, проглотив хлопок аппарации. Воздух не пах, а скорее вонял пылью. Абсолютно мерзкой, отвратительной пылью. Малфой сделал шаг, и его дорогой кожаный ботинок бесшумно утоп в ворсе ковра. Квартира производила обманчивое впечатление декорации, забытой режиссером в антракте. Стопки книг, возведенные в шаткие башни вокруг обеденного стола напоминали баррикады, за которыми кто-то прятался от собственного разума. В центре гостиной, словно остров посреди бумажного шторма, возвышался бежевый диван. Вдоль стены напротив теснился стеллаж, который выглядел как переполненный сундук с чужими, давно забытыми воспоминаниями. Полки прогибались под тяжестью самой разной женской мелочи, которую обычно хранят на самом видном месте. Здесь были ракушки, привезенные из каких-то давних поездок к морю, под стеклянными колпаками пылились засушенные цветы — васильки и полевая ромашка, навсегда застывшие в своей хрупкой красоте. Шкатулка с запутанными бусами, дешевые, но милые сердцу безделушки, вырезанные из дерева, крошечная фарфоровая статуэтка с отбитыми ушками. И, конечно, рамки. Десятки рамок, расставленных с педантичной тщательностью, которая выдавала в ней гриффиндорку, привыкшую цепляться за своих людей. Драко поднял руку. Его пальцы зависли в миллиметре от стекла. Он не стал касаться изображения, вместо этого медленно, почти нежно провел подушечкой пальца по верхней кромке рамки, стирая слой серой пыли. Зачем он тянет время? Малфой, привыкший контролировать каждый атом пространства вокруг себя, сейчас позволял минутам утекать сквозь пальцы. Он мог уйти. Но его вдруг парадоксальным образом сковало желание остаться. Здесь, в этом квадрате, не было никакой угрозы. И это отсутствие опасности позволяло ему позволить себе роскошь праздного любопытства. Малфой прошел на кухню и открыл холодильник. Внутри царила пустота: половина лимона, завернутая в пергамент, и бутылка минеральной воды. Ни молока, ни сыра, ни признаков того, что здесь готовят еду. — Просто сумасшедшая, — фыркнул Малфой в пустоту комнаты. Он развернулся и направился к камину, готовый столкнуться лбом с Грейнджер, которая наверняка уже придумала план по раздражению своей гениальностью и отвагой.

***

Тяжелая металлическая дверь, ведущая вниз, была приоткрыта всего на несколько дюймов — достаточно, чтобы незаметно пройти внутри. Он должен спуститься. Нужно войти, бросить этот пергамент на стол, увидеть, как ее карие глаза расширятся от осознания, и начать-таки работу. Но Малфой не двигался. Он стоял на середине пролета, скрытый тенью, и смотрел вниз, в залитый мягким светом периметр лаборатории. И он не мог заставить себя сделать еще один шаг. Малфой оперся плечом о холодную стену и позволил себе просто смотреть. Грейнджер стояла спиной к лестнице, склонившись над столом. Ее голова была слегка наклонена, открывая тонкую линию шеи, и она что-то быстро писала в раскрытом журнале, пока ее пальцы, измазанные чернилами, сжимали серебряное перо. Свет ламп струился сверху, выхватывая ее фигуру, облеченную в простой рабочий халат, и он заметил, как его ткань стягивается на лопатках, когда она тянется за чем-то на дальний конец стола. И ее волосы. Непокорные кудри, которые она вечно пыталась укротить, сегодня были собраны в косу, но несколько прядей все равно выбились, падая вдоль щек и шеи, и они слегка покачивались при каждом движении. Она что-то говорила, и ее мягкий голос смешивался с голосом Джека. — Если влить экстракт полыни до того, как зелье закипит, оно помутнеет, и нам придется начинать заново. Ты ведь не хочешь просидеть здесь всю ночь, Джек? — Но Хорас сказал, что полынь должна идти до первого кипения! — Хорас сказал, что в его книге так написано. А я говорю, что правила созданы для того, чтобы их нарушать! Она повернулась, и Драко на миг отчетливо увидел ее лицо. Глаза, которые обычно были серьезными и настороженными, сейчас искрились смехом, а на губах играла улыбка, которую он видел лишь мельком. Внизу, у большого котла, стоял Джек. Его рука с серебряной ложкой застыла в воздухе, а лицо выражало священный ужас. — Если я ослушаюсь Хораса, он превратит меня в жабу! — с пафосом воскликнул парень. — Тогда у нас будет лабораторная жаба, — усмехнулся Генри откуда-то из угла. — Это научный прогресс. Малфой, сам не зная зачем, чуть наклонился вперед, словно пытаясь приблизиться к этому звуку, впитать его, понять, что именно в нем так странно отозвалось в его собственной груди. Это был искренний смех, который рождался где-то внутри девушки и не требовал ничего взамен. Сквозь запах трав и масел до мужчины донесся тонкий, едва уловимый аромат ванили. Аромат, который сейчас, смешиваясь с ее смехом, с светом, льющемся из лабораторных ламп, начинал кружить ему голову. И Малфой не понимал, что именно он чувствует. Привычка анализировать, держать все под контролем, накладывать жесткую маску на любые эмоции — все это начало давать сбой. Ему просто хотелось стоять здесь и наблюдать со стороны. Смотреть на то, как она откидывает голову, когда смеется, и на ее шее пульсирует жилка. На то, как она поправляет выбившуюся прядь, и убирает ее за ухо — жест настолько простой и естественный, что у него перехватывало дыхание. На то, как она совершенно не знает, что за ней наблюдают, и поэтому позволяет себе быть настоящей. — Мисс, — Хорас, до этого невозмутимо перебиравший склянки на стеллаже, поднял на нее взгляд. Его лицо, обычно серьезное, сейчас смягчила улыбка. — Отвлекаете младшее поколение от работы? — Вдохновляю, — парировала она с преувеличенно невинным видом. Грейнджер заполняла собой все пространство вокруг. Ее эмоции, мысли и чувства сейчас заглушали собой еще троих присутствующих. Малфой физически чувствовал ее невинную радость. Чужую радость, которую он не должен был подглядывать, но от которой уже не мог оторваться. Прямо сейчас она была Гермионой Грейнджер, которую он помнил с первых лет в Хогвартсе. Тогда, на первом году обучения, он искал книгу по трансфигурации и наткнулся на Грейнджер в библиотеке. Она сидела за столом у окна, заваленная книгами. Её волосы тогда были ещё гуще, непослушнее, и она то и дело сдувала их со лба, не отрываясь от текста. Рядом с ней сидели Поттер и Уизли — оба с абсолютно отсутствующими лицами. Уизли пытался что-то записывать, но у него постоянно падало перо, а Поттер просто смотрел в одну точку. Она терпеливо объясняла им что-то, и в её голосе было столько увлечённости и неподдельного интереса, что Драко тогда подумал: «Какая же она зануда». Но сейчас, стоя в темноте, он видел ту же самую Грейнджер. В Хогвартсе она тоже часто смеялась — не над ним, конечно, над шутками своих друзей. В Большом зале, за гриффиндорским столом, она могла запрокинуть голову и расхохотаться так звонко, что этот звук разносился до самого преподавательского стола. Малфой помнил, как она бегала по коридорам с Поттером и Уизли, их троица вечно куда-то опаздывала, и её кудри развевались за спиной, как флаг свободы. Грейнджер была той самой девочкой, которая шла по коридору с книгой в руках, и если случайно натыкалась на кого-то, то не огрызалась, а смущённо извинялась, и её щёки покрывались лёгким румянцем. Она помогала Долгопупсу найти жабу, защищала эльфов с фанатичным упорством, которое тогда казалось смешным, а теперь отчаянно храбрым. Она снова засмеялась. Малфой прикрыл глаза. В голове всплыла ещё одна картина: их шестой год, она стоит у входа в Выручай-комнату, злая и растерянная, пытающаяся выследить Малфоя. Он тогда спрятался за поворотом и смотрел, как она хмурится и нервно крутит в пальцах палочку. Он открыл глаза. Внизу она смеялась вместе с Хорасом, обсуждая какой-то нелепый инцидент с котлом. Джек корчил рожи, Генри утирал слёзы, а она была в центре маленького счастья. Её волосы подпрыгивали в такт её жестам, а на губах играла улыбка, которую он видел на старых фотографиях из «Пророка», только там она была вымученной, а сейчас настоящей. Он смотрел, как она с улыбкой наклоняется над столом, и ее кудри, касаясь собственных плеч, оставляют след. Как ее пальцы, аккуратные и уверенные, перебирают страницы книги, и на секунду, на одно неуловимое мгновение, они замирают, словно удерживая невидимую нить. Малфой с удивлением поймал себя на том, что боится нарушить эту картину. Стоит здесь, как вор и боится вернуть напряженную Грейнджер, которая встречала его жесткими взглядами. Но в этот момент, словно почувствовав его взгляд, девушка медленно подняла голову и повернулась в сторону лестницы. На ее лице, только что озаренном улыбкой, на мгновение отразилось удивление. А затем абсолютное спокойствие, словно она ждала его здесь. И хотя их разделяли расстояние и полумрак, Драко видел, как ее глаза встретились с его глазами. И ванильный аромат, прошелся по его венам, обжигая изнутри. — Грейнджер, — он кивнул в сторону выхода, — Нужно поговорить. Она просто улыбнулась и бережно отложила в сторону перо с книгой.

***

— Почему нам нужно обсуждать это отдельно? — сегодня девушка была в хорошем расположении духа, по крайней мере, Малфой был убежден в этом. Они покинули лабораторию и на каждую сказанную фразу Грейнджер оглядывалась через плечо на Малфоя, которые шел чуть позади. — Потому что так нужно, — деловито произнес мужчина, заведомо зная, что такой ответ поведет за собой еще больше вопросов, но Грейнджер молчала. Он вежливо отодвинул для нее стул, а сам сел за столом напротив. — Так что насчёт блокнота? — спросила она, не отводя взгляда. — Это был ты? Малфой медленно взял стакан с водой, сделал глоток и поставил обратно, не торопясь с ответом. Его пальцы на мгновение задержались на стекле, словно он взвешивал слова. — Не знаю, о чём ты, Грейнджер. — Брось, — она усмехнулась, но в голосе не было злости, скорее любопытство. —Это твой почерк, я узнала. Он поднял на неё взгляд, и в серых глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли удивление, то ли лёгкое смущение. Но маска тут же вернулась на место. — Я изучил несколько древнескандинавских вязей, которые могли бы стабилизировать магическую подпись. Есть две руны, которые, если их правильно скомбинировать, создадут нужный эффект. Иса — замораживает текучесть магии, делает её предсказуемой. Оталу — закрепляет её в определённой форме, связывая с носителем. Если мы нанесём их на основу зелья … — он сделал паузу, наблюдая за её реакцией, — мы сможем обойти проблему индивидуальной подписи. Временно, конечно, но достаточно для того, чтобы зелье подействовало. Грейнджер сидела с лицом, полностью отражающим ее бурную работу мозга в данный момент времени. Ее зрачки едва заметно двигались так, будто перед ней лежат записи, которые она жадно изучает. — Я думала над этим! — удивленно произнесла девушка, — Это даст стабильность только в статике. Зелье будет работать, пока магия пациента остаётся неизменной. Но магическая подпись меняется под воздействием эмоций, усталости, даже времени суток. Твоя система — это как заморозить реку зимой. Она становится твёрдой, но как только наступает весна… — Поэтично, Грейнджер. И совершенно непрактично. — Почему? — она подняла на него взгляд, и в её глазах загорелся огонь. —Управляемый поток. Если взять руну Эваз — она отвечает за движение и прогресс — и соединить её с Ансуз, которая передаёт информацию, мы получим систему, которая будет не просто подстраиваться под изменения, а опережать их. — Эваз и Ансуз, — повторил он, пробуя сочетание на вкус. — А если система даст сбой? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. —Ты создаёшь алгоритм, который сам себя переписывает. Это рискованно. — Всё рискованно, Малфой, — она усмехнулась. — Ты предлагаешь заморозить проблему, я предлагаю её решить. Твой путь — это временное облегчение, мой — окончательное исцеление. Он хотел возразить, но слово «исцеление» застряло у него в горле. Она сказала это так просто, так уверенно, будто речь шла о чём-то очевидном. И, чёрт возьми, он чувствовал, что она права. — Хорошо, — сказал он после долгой паузы. — Допустим, твой подход работает. Как ты планируешь ввести эти руны в массовое производство? Эваз и Ансуз требуют индивидуального нанесения, если только… — Если только мы не создадим универсальный реагент, — перебила она, и в её голосе зазвучало торжество. — Я уже думала об этом. Серебряные микрочастицы с рунами можно смешать с основой зелья в жидком виде. Они будут активироваться только в момент контакта с магией пациента. Это как ключ, который сам подбирается к замку, а не наоборот. Малфой откинулся на спинку стула и посмотрел на неё с новым выражением лица. В его глазах было уважение. Грейнджер мыслила так, как не мог мыслить никто из его знакомых. — Ты это серьёзно, — сказал он, и это был не вопрос, а констатация факта. — Абсолютно, — она сложила руки на коленях и посмотрела на него с вызовом. — Я уже начала составлять план эксперимента. Если хочешь, могу показать тебе черновики. — Хочу, — ответил он, и слово сорвалось с его губ быстрее, чем он успел подумать. Она улыбнулась и палочкой призвала тетрадь с кухни. — Смотри, — она открыла страницу, испещрённую мелким почерком и схемами. — Вот здесь. Серебряные частицы будут покрыты слоем рунической вязи. Эваз отвечает за движение, Ансуз — за считывание и передачу. Если добавить к ним небольшой процент Феу, которая связывает энергию… — Ты используешь Феу? — перебил он, и в его голосе послышалось искреннее удивление. — Это же один из самых сложных символов. — Знаю, — она пожала плечами, словно речь шла о чём-то обыденном. — Но без неё Эваз и Ансуз будут работать только как два отдельных механизма. Она их объединяет. Это как сплав металлов — по отдельности они слабы, но вместе становятся прочными. Малфой взял тетрадь из её рук, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. И положил рядом свой пергамент, сверяя обе записи. — Предлагаю протестировать оба варианта, — нарушила тишину Грейнджер, на что получила в ответ скромный кивок головой. Малфой вложил пергамент в тетрадь, закрыл ее и подвинул к девушке. — И ещё. Кингсли договорился о встрече с мистером Оуэнсом завтра. Нужно обсудить детали испытаний, у меня много вопросов. Малфой нахмурился. — Оуэнс — старый знакомый моей семьи. Он будет более сговорчивым, если я буду присутствовать. — Я сама могу, — возразила она, и в её голосе проскользнула упрямая нотка. — Нет сомнений, — Малфой подался вперёд. — Если Оуэнс увидит, что я лично контролирую процесс, он будет действовать быстрее. Это важно для всех. Грейнджер смотрела на него долгую секунду, а затем сдалась и молча кивнула в знак согласия. — Через пару недель я устраиваю приём в моём поместье во Франции. Там соберутся инвесторы, представители прессы, несколько влиятельных чистокровных семей, которые всё ещё колеблются в выборе стороны. Мы объявим о проекте официально. Она медленно перевела взгляд на него. В её глазах не было удивления, только настороженность. — Я помню. — Если мы не выступим сейчас, они перехватят инициативу или начнут распускать слухи. — Но я не выхожу на публику, — невинно пожала плечами Грейнджер и пару раз хлопнула ресницами. — Знаю, — сказал он, и в голосе вдруг появилась жесткость, — Я не прошу тебя выступать с речами. Постоишь у окна с бокалом шампанского, пару раз кивнёшь, когда я буду говорить. Этого достаточно. — Зачем? — она прищурилась. — Ты можешь назвать моё имя, и никто не усомнится, что я существую. Меня не нужно показывать как экспонат. В её взгляде читалась борьба — между желанием остаться в тени и давно забытой гордостью, которая когда-то вела её в бой. — Это всего на один вечер, — добавил он тише, и вновь получил в ответ утвердительный кивок. Малфой оставил тетрадь, стряхнул с рукава невидимые пылинки и поднял из-за стола с невозмутимым выражением лица. — Завтра в 10 у входа в Мунго. Спасибо за блокнот. И за подсказку, — сказала она напоследок и мило улыбнулась, не совсем искренне. — Je ne sais pas de quoi vous parlez, Granger. Vous avez trouvé la solution vous-même il y a bien longtemps. C'est ce que vous faites toujours.