Русские ведьмы: тайна профессора истории

В коридоре было шумно, душно и темно. Студенты толпились у кабинетных дверей, галдели и обменивались колкостями. До ушей доносились только обрывки чужих фраз. – Почему так темно? В чём дело? – спросила я у чьей-то тени. – Говорят, что-то выбило, – ответил кто-то из черноты. – Все на выход! Не толпимся, сохраняем спокойствие! Эвакуация! Через главный вход идём, зеленым горит вывеска, – крикнула женщина в самом конце коридора. И следом, будто для большего эффекта, взревели сирены. Меня подхватил настойчивый поток. Чей-то острый локоть ткнул под ребро. Пальцы ног сплющились под весом чужого ботинка. Я жалобно всхлипнула, расставила руки шире и отвоевала немного пространства. Незнакомые лица мелькали, вырываясь из темноты всего на долю секунды. Сердце стало громким, дыхание прерывистым, и всё, что оставалось – это несколько сантиметров воздуха между мной и омерзительно тёплыми незнакомцами. После очередного тычка я потеряла равновесие и схватилась за чью-то куртку. Шелковая перчатка зацепилась за клепку и начала сползать. Я с силой рванула скользкую ткань и прижала руку к груди, словно её сломали. К горлу подкатила паника. На узком лестничном пролете не осталось ни сантиметра свободного места, ни кубометра чистого воздуха – всё чей-то выдох или вдох. Толпа напирала. А в голове пульсировала лишь одна мысль: сейчас я потеряю контроль и меня раскроют. Меня заберут. Все закончилось так же резко, как началось. В лицо ударил холодный воздух, плечи ощутили свободу и, открыв глаза, я обнаружила себя на давно знакомом крыльце. Я сделала резкий вдох, потом ещё один. Но ледяной воздух никак не хотел наполнять лёгкие. Меня качнуло. Нащупав опору у стены, прижалась затылком к холодному камню. Казалось, что мир нарисован крупными мазками. Раз, два, три. Выдыхай. Всё в порядке. Никто не смотрит. И никто действительно не смотрел. Все взгляды принадлежали скрюченной фигуре, укутанной в бесформенное пальто. Стоя на последней ступеньке, охранник подсчитывал студентов и заунывно повторял: – Никто никуда не расходится, ложная тревога. Две минуты, и пойдем обратно. Никто никуда не расходится… Я шумно выдохнула, уронила плечи и, ежась от февральской стужи, побрела к лавочке. Плотно натянутые перчатки сидели как нужно. Я сидела как нужно. “Выдыхай”, – приказала я себе и огляделась по сторонам. В свинцовое небо врезались ветви деревьев, посаженных в прошлом тысячелетии. Цепкий ветер таскал мусор по площади, попутно кусая за ноги полураздетых студентов. Утренний туман успел рассеяться, и небо никак не могло решить, дождь оно извергает или снег. Я крепче прижала руки к груди и сосредоточилась на толпе, сквозь которую просачивалась Полина. Взъерошенная, с широко распахнутыми глазами она направилась прямо ко мне. – Ты в порядке? Я вся промерзла, даже куртку надеть не успела. Омерзительная погода, – она плотнее укуталась в палантин и поморщилась. – Меня будто пожевали и выплюнули, – пробормотала я. – Ненавижу, когда толпа. – Тяжело вам, интровертам. Но давай пострадаем потом. Ещё минута, и мы заработаем пневмонию, – в подтверждение своих слов Полина настойчиво потянула меня за локоть. Аудитория 402, как ни странно, располагалась на пятом этаже, и треклятая лестница отняла последние силы. Продрогшая и взъерошенная, я смиренно плелась за Полиной и в уме подсчитывала ступени. Тревога не отпускала. Когда мы добрались до кабинета, свободным оставался лишь первый ряд. Поля закатила глаза, мол, это я во всём виновата, и уселась прямо напротив лекторской стойки. Аудитория гудела. Кто-то обсуждал недавнюю прогулку, кто-то готовился к рубежному контролю, кто-то – к весеннему балу. И никому, ровным счетом никому, не было дела до моих странностей. Дура, дура, дура… Выдыхай. – Кстати, о птичках. Ты уже решила, в чём пойдёшь на бал? – Полина воспользовалась свободной минутой и начала допрос. – Разумеется. Уже присмотрела мусорный мешок цвета болотной зелени и очаровательные галоши, – съязвила я. – Ты же знаешь, что не пойду. – Да сколько можно? Этот придурок давно выпустился, никто уже не помнит, – безапелляционно заявила подруга и была неправа. Я-то помню. На первом балу парень, с которым мы состояли в некотором подобии романтических отношений, подарил мне целых два чудесных танца. Примерно восемь минут мы покачивались как две переваренные макаронины, а потом он сослался на головную боль и исчез. История не стала бы драматичной, если бы первую мою любовь не обнаружили на парковке с рыжеволосой третьекурсницей. И не просто обнаружили, а сфотографировали в недвусмысленной позе и скинули в общий чат. Душевные терзания о неразделённой любви давно стёрлись, а вот стыд, проступивший на щеках сквозь слой тонального крема, я помню до сих пор. На следующий день виновник торжества сообщил, что всё это время мы были просто “хорошими друзьями”, а рыженькая Юлия – это другая подруга, чуть более близкая. С тех пор я не дружу с парнями, не хожу на вечеринки и недолюбливаю рыжих. – Долго ты ещё будешь беситься из-за того случая? Ну нарвалась на мудака, с кем не бывает. Что теперь, всю жи… – договорить Полина не успела. В кабинет зашёл профессор Савельев. Худощавое лицо с редкой седой бородкой раскраснелось, а впалые глаза беспокойно блуждали поверх студенческих голов. Вслед за преподавателем шёл кто-то ещё, но с первого ряда лица было не разглядеть. – Я рад, что вы серьезно восприняли мои слова и пришли полным составом. У меня важное объявление, – голос профессора дрогнул. Он прокашлялся, поправил полосатый галстук и повернулся в сторону незнакомца. – Сегодня к своим обязанностям приступает новый преподаватель истории, Константин Альбертович Гирс. По комнате прокатилась волна обеспокоенного шепота. Любопытные головы высунулись в проход. Савельев переминался с ноги на ногу, не зная куда деть глаза. Зато новый преподаватель неловкости не испытывал. Уверенным шагом он подошёл к столу, развернулся и оказался напротив меня. Высокий, бледнокожий, темноволосый и слишком молодой. Взгляд непроизвольно застрял на незнакомом лице. – Приветствую. Извините, что меняю ваш привычный уклад в середине семестра, но так сложились обстоятельства, – голос у историка оказался глубоким, слегка шершавым. – Профессор ввёл меня в курс дела, так что можем начинать. Савельев пробормотал что-то вроде “дальше сами” и исчез в противоположном конце аудитории. Тем временем новый преподаватель небрежно облокотился на рабочий стол, как будто тот всегда принадлежал ему, и окинул аудиторию пытливым взглядом. Он не суетился, не перебирал бумаги, не создавал видимость важности – просто стоял и смотрел. И выглядел довольно важным. – В первую очередь я хочу понять, с кем имею дело, – сказал историк, сцепив пальцы в замке. – Поэтому сегодня мы немного поговорим. Я буду спрашивать, а вы отвечать. Недолго думая, историк выбрал первую жертву и задал вопрос о французской революции. Одногруппник на заднем ряду промямлил что-то невразумительное, но преподаватель не стал его поправлять. Лишь брезгливо поморщился и перешел к следующему. Обеспокоенная Полина нахмурила брови и вгрызлась глазами в конспект. Падение Берлинской стены, создание Евросоюза, референдум о независимости Шотландии – вопросы сыпались как камни с горы. И каждый, кому выпадала сомнительная честь отвечать, съёживался под пристальным взглядом. – Вы, третий ряд слева. Назовите имя, – Константин Альбертович говорил отрывисто и сухо. Чем больше людей он опрашивал, тем более раздраженным становился. Но “третий ряд слева”, в отличие от остальных, не растерялась. Девушка выпрямилась, перекинула копну пшеничных волос через плечо и слегка подалась вперед. Ровно настолько, чтобы смотреть на преподавателя из-под опущенных ресниц. – Катерина Лебер, историческое архивоведение. Историк едва удостоил ее взглядом и скучающим тоном спросил: – Назовите три основных критерия для оценки подлинности архивного документа? Катерина вскинула брови, будто удивилась, а потом пропела нежнейшим из голосов: – Анализ бумаги, чернил и шрифта, исторический контекст, архивная маркировка. Историк посмотрел на нее чуть пристальнее. – Допустим. Какой ключевой источник используют для реконструкции социального состава городского населения Российской Империи XVIII века? – Я, эм. Метрические книги? Огонек интереса в глазах преподавателя угас. Раздосадованная Катерина закусила пухлую губу и села глубже. Давно я не видела на этом кукольном лице такого искреннего разочарования. – Прошу заметить, что вопросы реконструкции социального состава не входят в программу этого курса, – подал голос профессор Савельев, наблюдавший за коллективным провалом с последнего ряда. – Разумеется, Павел Викторович, – кивнул он. – В следующий раз ограничусь вопросом о том, в каком году была основана Российская империя. Так сказать, чтобы никого не ставить в неловкое положение. Щеки Катерины вспыхнули, кто-то из студентов тихо выругался. Профессор Савельев пользовался в университете непререкаемым авторитетом. Я затаила дыхание в злорадном торжестве – не на того нарвался! Но Савельев ожиданий не оправдал. Профессор молча собрал бумаги и направился к выходу. С первого ряда удалось расслышать только хлопок закрывающейся двери. – Как он может? Савельев здесь лет тридцать преподаёт, – негодовала Полина, крепко сжимая карандаш. – Он швырял в нас мокрые тряпки за опоздание, а тут просто… промолчал. Может, пошёл на кафедру добиваться его увольнения? – я блаженно улыбнулась, представляя как Савельев рвёт и мечет в деканате. – Хорошо бы. Те вопросы, которые он… Я половины не знаю. Мы вообще такое проходили? – По большей части нет. В том и задумка. Показать, что мы все тут идиоты, – прошипела я, борясь с зарождающимся гневом. Я знала ответы почти на все, но быть выскочкой – неподходящая тактика для человека в моем положении. В надежде остаться незамеченной я уткнулась носом в тетрадь. Он ведь не успеет опросить всех? – А теперь вы. Та, что прячется за тетрадкой. Я подняла голову и встретилась с цепким испытующим взглядом. Та, что прячется. Мой подбородок взлетел, глаза сузились, кулаки сжались. Он задел то немногое, что я позволяла себе проявлять – гордость. – Назовите имя, специальность. – Маргарита Аксёнова, архивоведение. – Хорошо, Маргарита. Раз уж вы такая бойкая, скажите мне: в каком году впервые была сформулирована доктрина Дзержинского? Историк слегка наклонил голову, будто смотрел на что-то забавное. – В 1980-ом, – голос прозвучал гораздо язвительнее, чем я ожидала. В аудитории раздалось едва слышное «ого». Константин Альбертович приподнял бровь. – Хоть кто-то, – кивнул он. – А теперь сложнее. В каком году начался распад Югославии? Какие ключевые ошибки мировой дипломатии были допущены в этот период? – Официальный процесс начался в 91-ом с выходом Словении и Хорватии, – я позволила себе выдержать паузу. – Ошибки были допущены еще на стадии разрастания конфликта: нерешительность ООН, недостаточные меры по предотвращению этнических чисток, запоздалая реакция НАТО. Вмешательство началось, когда жертвы исчислялись тысячами. – Вы что, цитируете учебник? – историк подошел чуть ближе и прищурился в поисках шпаргалки. Я откинулась на спинку, как бы говоря, “видишь, идиот, мне нечего скрывать”, и накрыла ладонью трясущееся колено. На меня уставились по меньшей мере тридцать пар глаз. А это на двадцать восемь пар больше, чем я способна вынести. – Что ж, тогда каким манифестом было отменено крепостное право в Остзейских губерниях? После секундного промедления по лицу историка начала расползаться победная ухмылка. Полина ободряюще сжала мой локоть, как бы говоря, “ничего страшного”. Я сбросила руку подруги и отчеканила: – Манифест Александра I от 1816-го для Эстляндии. А для Курляндии и Лифляндии – реформы 1817-го и 1819-го годов. – Назовите дату подписания Манифеста об отмене крепостной зависимости 1861 года, – не отставал историк. Зубы заскрежетали. Кто вообще помнит такие даты? Ответ вертелся на языке, но выдать его – значит привлечь нежелательное внимание. Если кто-то начнет интересоваться моей феноменальной памятью, то вся конспирация пойдет прахом. – Вы издеваетесь? – Вы знаете ответ? – 19 февраля по старому календарю. – Замечательно, – кивнул историк и сделал пометку в журнале. – Вы можете быть свободны. Я перевела дыхание и прижала ладони к пылающим щекам. Атласная ткань перчаток холодила кожу. – Но до конца пары ещё 30 минут, – выкрикнул какой-то идиот со второго ряда. – В таком случае, не высовывайтесь, – бросил историк, не оборачиваясь. Как только он покинул кабинет, гнев отступил. Зато пришло кристально чистое осознание: я вляпалась. – Рита, а ты ничего не хочешь мне рассказать? – заговорщицки прошептала Полина. – С каких это пор ты у нас ходячая Википедия? – Только вчера готовила доклад по отмене крепостного права. Повезло, что он выбрал эту тему, – ответила я громко, чтобы услышали все те, кто уставился мне в затылок. Одна беда, лгала я неубедительно.