Русские ведьмы: тайна профессора истории

К обеду, когда все собрались в столовой, утренняя эвакуация отошла на второй план. Теперь однокурсники только и говорили, что о новом историке. Сколько ему лет? Он местный? Женат? Взбудораженные студентки не стеснялись строить самые абсурдные предположения. – Какие-то хищнические настроения, не находишь? – сказала я Полине, громко стуча ложкой по белоснежной кружке с чаем. – После того, что он устроил, его должны ненавидеть, а не слюни пускать. – Методы у него жестковаты, но предмет он точно знает, – задумчиво протянула Полина, – и, чего тут скрывать, он симпатичный. – А разве не ты мне говорила, что все красивые мужчины нарциссы? – Все верно. Но женщины любят цветы. Может, Катерине удастся растопить его сердце, и он подобреет. Она выглядит весьма заинтересованной. Подруга игриво улыбнулась и подмигнула Катерине, сидевшей напротив. Та вздернула остренький подбородок и кокетливо пожала плечами. – А он выглядит так, будто может переломить ей хребет, – гневно прошипела я. Оптимизм Полины раздражал. Историк раздражал. Весь мир раздражал. – Катерине-то? Кто еще кому переломит, – Полина тоже перешла на шепот. – Прекрати, спать с преподавателем это, – я запнулась, подбирая правильное слово, – это отвратительно. Даже если он, да хоть какой. Отвратительно. – Так, а с тобой что? С каких это пор тебя беспокоит, кто с кем спит? – Потому что в нашем мире все вертится вокруг одного – мужчины, женщины… Ты поняла. – Потому что у двадцатилетних людей все вертится вокруг отношений. По крайней мере, у нормальных, – Поля говорила так, словно объясняет трехлетке прописные истины. – Не осуждай нас, целомудрие – редкий дар. Она сложила руки в молитвенном жесте и устремила глаза в потолок. Эта поза так контрастировала с открытым топом и рваными джинсами, что я невольно улыбнулась. – Я не ханжа. Просто это удивляет. Неужели у людей не может быть других интересов? – Могут, – кивнула Полина, отправляя в рот очередной кусок пирога, – но это скучно! Когда любить, если не сейчас? – Ты прожуй сначала, а потом люби кого хочешь. Подруга пропустила замечание мимо ушей и продолжила. – И вообще, ты его видела? Кто таких людей в преподаватели пускает? Если бы не Саша, я бы тоже поплыла. Поля встречалась с Сашей почти год и страшно этим гордилась. – Ну да, куда уж ему до Саши. Я хотела съязвить, но подруга восприняла комплимент буквально и одобрительно кивнула. Все в этой картине было знакомым и привычным: гул толпы, звон посуды, запах вареных овощей. Но нечто едва уловимое витало вокруг, пытаясь проникнуть в голову. Как слово, вертящееся на языке, которое никак не удаётся вспомнить. Чувство беспокойства последовало за мной и на семинар, и в библиотеку, где мы с Полиной готовили курсовую. Поэтому когда подруга законччила работу и засобиралась домой, я решила остаться в укромной тишине и посвятить остаток дня любимому, всегда успокаивающему делу – чтению. Может, то самое слово отыщется в книге? Томик в нежно-голубом переплете был моей крохотной тайной. Если бы Полина увидела, как бережно я перелистываю пожелтевшие страницы сборника “Стихи о любви”, то покатилась бы со смеху. Я так долго делала вид, что дела сердечные меня не интересуют, что в это поверили все. Кроме меня самой, разумеется. В силу некоторых обстоятельств я не могла позволить себе привязанность. И нежному моему сердцу приходилось довольствоваться историями. Я взяла книгу так, чтобы никто не мог разглядеть обложку, и погрузилась в неизведанный мир.

Этот вечер решал –

не в любовники выйти ль нам? –

темно,

никто не увидит нас.

Я наклонился действительно,

и действительно

я,

наклонясь,

сказал ей,

как добрый родитель:

«Страсти крут обрыв –

будьте добры,

отойдите.

Отойдите,

будьте добры».

Я пожирала глазами строки, пытаясь вникнуть в каждое слово. Пытаясь представить молодого Маяковского, склонившегося над красивой барышней с глубоким декольте, шепчущего своё “отойдите”. Воображение так живо рисовало картину, что я почувствовала вечернюю прохладу, услышала пудровый аромат духов и треск лампы. Лицо поэта стало совсем живым, а я вдруг стала прекрасной рыжеволосой барышней. Похоже, этот обрыв станет для меня роковым. А потом в голове завертелся калейдоскоп: нитка жемчуга на пышной груди рвётся, перламутровые бусины рассыпаются по темному паркету, щеку жжет, саднит – нужно приложить что-то холодное. В клетке бьётся канарейка, чернила растекаются по столу, портят дорогую французскую бумагу. В груди больно – давит, разрывает, сейчас задохнусь… Вспышка, потом ещё одна: то горячо, то холодно, то больно. – Не вставайте, Маргарита. Сейчас принесут воды, не вставайте, – лицо, нависшее надо мной, заговорило. Голос показался таким приятным – тягучий янтарный мёд. Я с трудом разлепила веки, тяжело дыша, поднялась на локтях и в ужасе отпрянула. Это был новый историк. – Вы как? Отошли? – строгое, мраморно-белое лицо выражало сдержанную обеспокоенность. – Вот, уже несу, держите, – пропищала Анастасия Павловна. Старушка-библиотекарша засеменила крохотными ножками, расплескивая воду из граненого стакана. Меня усадили на диван, напоили водой с мерзким привкусом пластика и стали расспрашивать. – Ты не ушиблась? Сидела вроде, читала, а потом как рухнешь. Боже мой, что ж это такое, – причитала библиотекарь, подавая мне то воду, то шоколад. – Я в порядке. Так иногда бывает. Пытаясь скрыть неловкость, я начала проверять, действительно ли всё в порядке: поправила воротник, одернула рукава, подтянула перчатки. Несмотря на мое явное смущение, историк не отводил глаз. Особенно от перчаток. – Анна Павловна, не беспокойтесь. Сейчас позвоним кому-нибудь из знакомых и отправим Маргариту домой. Вам помочь собрать вещи? – преподаватель был совершенно спокоен, как будто каждый день поднимает с пола незадачливых третьекурсниц. – Нет, я сама. Уверенно встав с дивана, я бросилась к своему месту и стала наскоро закидывать вещи в портфель. Хотелось как можно скорее ото всех отделаться и выяснить, что же, черт возьми, произошло. Я ведь даже перчаток не снимала. Мысль о том, что теперь придется отказаться даже от чтения, пугала не на шутку. – Вы книгу уронили, возьмите. Преподаватель протянул мне светло-голубой томик, едва сдерживая улыбку. Обложкой вверх. Я выдернула книгу из чужих рук и спрятала в портфель. – Вам есть, кому позвонить? Родители, друзья, парень? – обронил преподаватель, оглядывая комнату в поисках несуществующих людей. Анна Павловна, которая на протяжении двух лет видела меня исключительно в компании Полины, поджала морщинистые губы. – Нет. У меня только тетя. Она ждёт дома. Мне пора, – я вложила в слова всю силу убеждения. Но этого оказалось мало. Константин Альбертович нахмурил брови, внимательно на меня посмотрел и заключил: – Я вас отвезу. Секундная пауза, несколько попыток отказаться, сиплое “поезжайте, милочка” от Анны Павловны, и вот я уже стою перед открытой дверью серебристого авто. Преподаватель сел за руль, включил радио и уставился на дорогу. Будто меня здесь нет. Непередаваемая атмосфера. Машина двигалась ровно, напряженная рука водителя не отрывалась от руля, а голос из динамиков твердил: “But I'm a supergirl, And supergirls don't cry”. “Надо же, как символично”, – подумала я. И в тот самый момент поймала косой взгляд историка. Похоже, ему в голову пришла та же мысль. – Вы говорите на английском? – спросил он, убавив громкость. – Немного. А вы? – И я немного. Предпочитаю французский. Я не сумела скрыть саркастический смешок. Какое позёрство! – Стойте, а откуда вы знаете, куда ехать? – Вы мне сами сказали. – Разве? Не помню такого. Я мысленно вернулась в библиотеку и вспомнила каждое свое слово. И адреса в этом сценарии точно не было. Неужели моя феноменальная память начала подводить? – Почему вы живёте с тетей? Где ваши родители? – спросил историк, будто имеет на это право. Я растерялась, но всего на мгновенье. – Мама умерла. Отца я не знаю. Обычно после этих слов люди смущаются, бормочут извинения или соболезнования. Но историк лишь сдержанно кивнул и продолжил. – Часто с вами случаются обмороки? – А с вами? – Никогда, – спокойно ответил историк, не обращая внимания на мое раздражение. – Я не хочу обсуждать своё здоровье с преподавателем. – Как скажете, – Константин Альбертович пожал плечами и сосредоточился на дороге. Я воспользовалась передышкой и уткнулась в телефон. Привычным движением открыла заметки и стала записывать: жемчужные бусы, канарейка, чернила, бумага с вензелями. По обыкновению заметка делились на четыре пункта: дата, время, образ, обстоятельства. Я помнила каждую свою галлюцинацию, каждую крохотную деталь. Но именно заметки помогали структурировать видения, отслеживать их частоту. Они давали иллюзию контроля. А контроль над своим состоянием – это именно то, к чему я всегда стремилась. Я увлеклась записями и не заметила, как машина подъехала к знакомой пятиэтажке. Когда я оторвалась от экрана, преподаватель смотрел на меня в упор, не скрывая раздражения. – Вы готовы выходить? – Да, конечно, извините, – по лицу разлился жар. Сколько я так просидела? Почему нельзя было сказать сразу? Пока я воевала с ремнем безопасности, историк обошел машину, открыл дверь и подал руку. Я опешила. Он выжидающе приподнял бровь. Ну это уже слишком! Я придала лицу надменное выражение и, не касаясь предложенной руки, начала выбираться из авто. Но не учла одного нюанса – под моей ногой оказался не ровный асфальт, а тротуар. Нога угодила в щель, я потеряла равновесие и рухнула вниз с грацией картошки. – Вам помочь? – преподаватель умело скрыл усмешку, но на лице всё же промелькнуло злорадное торжество. – Спасибо, обойдусь, – я пыталась казаться невозмутимой, а в голове стучало: “Господи, какой позор!” – Это всё я виноват, неудачно припарковался, вот и хотел... Историк попытался смягчить неловкость, но было поздно. Я с силой захлопнула дверь и пулей полетела к подъезду, совершенно забыв сказать спасибо. Мало того что неуклюжая, так ещё и невоспитанная. Блестяще!