Лисьи слабости

Тонкий стан императора глумился в слоях роскошного наряда, тяжелые золотые латы, напоминавшие о временах былых империй, блестели в тусклом освящении палатки. Николай вальяжно сидел на мягком турецком диванчике запрокинув ноги на пуфик, обитый роскошным красным бархатом, но все так же держа идеально ровно спину. Он устало оглядывает придворного слугу и девушек вокруг, взгляд задерживается на жене: она тут же замечает и улыбается, Его Величество в ответ опускает пустой взгляд. В голове дымом клубился разговор с Пушкиным, и чем больше Николай молчал, тем сильнее душил угарный газ в черепной коробке. Смешанные чувства его мучали: хотелось добить Пушкина очередной колкостью, надавить на больное, разодрать последнюю надежду в клочья, настолько же, насколько хотелось почувствовать себя человеком. Почувствовать себя рядом с ним нужным полностью, а не только безликим правителем. - Найдите Пушкина и передайте, что это срочно. *** В шатре все заглохло на секунды, девушки, как испуганные пташки, забились в углы, слуга вышел из шатра самодовольно улыбаясь завидев напряжение зародившееся меж поэтом и властителем. Николай выбрал разорвать, впиться в самое нутро забывая о добрых мечтах. Пушкин неподвижно стоял пару секунд, от чего не заметил как пережал высоким каблуком туфли рельсы поезда, который размеренно наматывал круги на полу все это время. Поэт резко, с раздражением, поднял ногу, как только ощутил как паровозик, пыхтя упирается ему в ногу. Впиваясь взглядом в роскошную ткань, за которой его ожидали воздух наполненный сладкими ароматами, табаком и алкогольным амбре, тяжелый груз тревоги и паники, чувство ненужности, он сделал шаг вперед, тяжело выдыхая, еще не чувствуя так резко на него свалившегося. Как только за Пушкиным сомкнулась ткань и он оказался среди уличного шума, в шатре послышался возглас и тут же тонкая рука потянула его обратно за плечо, внутрь шатра. Испуганный Пушкин легко подался назад и зажмурившись припечатался к стенке, затормозить на лету должным образом не получилось. - А кого предпочитают поэты? - выпалил Николай стоя в метре от Александра, в хищной позе: неестественно скривленная спина для всегда идеально ровной, напряженные руки поданные легко вперед. Еще немного и от его головы пошли бы черные густые клубы дыма - вторая его сторона смогла вырваться, пересилила притворство. Аккуратные ухоженные руки сжимались в кулаки, и короткие ногти еле-еле впивались в белые ладони. По швам трещало императорское самообладание. Николай Павлович щурился по-лисьи готовясь в ту же секунду напасть, острые клыки блестели за сомкнутой тонкой полоской губ. Александр оглядел палатку мельком: торопясь из нее выбегала девушка и она была последней, оказалось они остались наедине. Пушкин хмурится секунду, делает широкий шаг к напряженному тонкому силуэту. Беспокойное чувство в груди заметалось, к такому он не был готов, но он чувствовал в глазах Его Императорского Величества всепоглощающую жадность страха и свободы. Нагрубить, сказать лишнее слово в этот вечер уже обыденно, а сейчас особенно необходимо. Почувствовать вновь как ломается вежливость, уступчивость, как сладкая ложь шипит и сопротивляется, как тогда - в первую встречу, вот чего хотелось. Увидеть что-то настоящее и переломить толстую ледяную оболочку, и оставалось совсем немного. Последний удар опьяняющий разум и всегда такой горячий, тонкий стан скинет с себя оковы: по плечам, с головы градом покатится растаявший лед. - Властителей, конечно, - заявляет поэт смотря в светлые блестящие глаза, тут же замечая напряженные скулы, он бы и дальше разглядывал Его Величество, но его грубо хватают за воротник. - Неужели вам не совестно говорить такое Императору?- оставшиеся осколки льда летят в сторону поэта, впиваются, лишь сильнее разжигая пыл. Николай пытается на ходу впитать страшное необъемное чувство свободы. Он ожидал бессмысленных дискуссий, очередной колкости, но получил флирт, но такой приторный и неживой, что он бы тут же выгнал поэта назвав самозванцем. - К чему это все? Вы спросили - я ответил. Неужели вас беспокоит мнение камер-юнкера? Пушкин хмурится, утыкаясь в силу роста в тонкую полоску губ своими туманно-небесными глазами. Александр выглядит опустошенным и уставшим, он исполнил дохлый номер. И с чего он вообще взял, что может быть как раньше? - А вы обиделись, Алекандр Сергеевич, на то что я не читал вас. Вам мало внимания, мой бесценный друг Бенкендорф разве недостаточно его вам уделил? Император пытался собрать разбитую оболочку по кускам и ему было страшно. Было страшно обнажить свои чувства и он хватал их, когда они уже ускользали из рук. Быстро передумал, нет так нельзя, надо держать разум холодным. Но было обидно видеть такого яркого Пушкина, который не изменял своей искренности, а самому прятать свое "Я". Руки Николая сжали с силой плечи поэта, второй зажмурился и рывком смог отлепить от себя Императора. Пушкин выглядел странно челюсти его были сейчас напряженны, но руки расслаблены, медленными шагами не оборачиваясь он шел назад. - Мне не нужно вашего внимания, Ваше Императорское Величество. Голос его дрожал. Он соврал, нагло и в лицо. Николай чувствовал как в груди прорастают шипы и протыкают легкие, сердце, как внутри все обливается горячей кровью и становится тяжелее дышать, как тепло и боль поглощает его тело. И хотелось избавиться от этого. Стереть бессонные ночи из головы, забыть сотни слов и десятки писем написанные наверно в горячке. Хотелось перестать чувствовать, но Николай не мог поменять Пушкина, как бы он этого не хотел, вытащить клещами все то что нравилось, забыть тоже не получалось. В черные, как смоль, беспокойные кудри вплелись тонкие пальцы - Николай резко сократил расстояние меж ними, тут же послышался грохот салютов. Александр обеспокоенно схватил руку которая нежно перебирала волосы, эта нежность, которая до этого ядом вливалась в кровь через горячие слова теперь так близко, Николай не переменился в лице только невольно растопырил пальцы, только что елозившие по кудряшкам. Император не дрогнул, он все с таким же упоением вглядывался в густые брови нависшие над лазурными глазами. В груди Александра бешено забилось, он рьяно залепетал. - Вы издеваетесь надо мной? Тогда вы бросили меня не подумав о последствиях. И нравится ли вам что происходит сейчас? Вы заставляете заново влюбиться, Ваше Императорское Величество. Гулом в груди отозвалась пережитая тоска, так часто скребущая теплом на подкорке. - Я никогда вас не бросал. Рвано выдохнул Николай в онемевшие губы поэта. Он прижался, зацепившись за горячие слова поэта. Он вернулся в их первую встречу. Пушкин засмеялся нехорошо щурясь. - Мое мнение не нужно вам. И я вам не нужен. Остановившись смеяться протараторил Александр, грустно опуская глаза и отодвигаясь от невыносимо нужной руки, он боялся стать игрушкой - эта птица не сможет петь в клетке, даже в золотой. Император застывший снова потянулся и мягкая ладонь легла на шершавый бакенбард. Опустив взгляд и отпрянув от поэта как от кипятка Николай нервно сглотнул. Он скудо-бедно улыбнулся осознав свою слабость - перед глазами все размыто и он так близко что бы потерять все. - Мне нужен твой талант. Твоя свобода заставляет меня чувствовать... жизнь. Ты мой проводник, мой праведник,- Глаза Николая блеснули волнением, он хмурился быстро моргая. Слабое освещение шатра блеснуло полосой на щеке Его Императорского Величества. Внутри все трепетало: шипы, некогда протыкавшие, стянулись в клубок давя в грудной клетке. Пушкин бегло оглядывал точеное лицо императора пытаясь разглядеть намек на былую вежливость и натянутую улыбку, но он видел только дрожащие ресницы и поджатые губы. Поэт верил и сердцем чувствовал, он был готов добровольно пасть в этот омут и успокоить там изуродованного и уставшего лиса. Появилась необходимость быть рядом и вдыхать терпкий аромат красного дерева смешанного с сладкой ванилью. Александр Сергеевич сделал шаг и осторожно обхватил предплечья властителя. - Значит, я снова придворный поэт? Лукавая улыбка не заставила себя ждать. - Саша, кто угодно. Зашептал Николай прижимая к себе Александра. Тут же лицо, и похоже мысли поэта оказались в императорском плену. Они прижимались к друг другу губами и прикрыв глаза чувствовали растущее напряжение, теперь приятное, только зарождавшееся в их поцелуе. Император цеплялся за каждую частичку певца свободы. Николай скользнул рукой назад, поглаживая широкую спину очерчивая ладонями силуэт лопаток. Голова Николая испускала какое-то бронзовое свечение, он выглядел ненасытным. Жадно хватая воздух и так же лапая всего придворного поэта, он легко дрожал. В груди растекалось солнечное обжигающее тепло, лечащее все, затягивающее открытые раны. Император повел не разрывая поцелуй Пушкина к турецкому диванчику. Развалившись на мягком бархате, Пушкин не собирался отдавать волю в руки императора, он соперничал и страсть вспыхивала заново. Пуговицы жилета были быстро расстегнуты и тонкая ткань рубашки вольно расползлась по торсу обнажив смуглое плечо, в то время как Николай оставался величественно манящим, но так же растрепанным из-за хаотичного поэта. Прохладные ладони Николая коснулись разгоряченной шеи Александра, контраст температур дал о себе знать и тот невольно дернулся. Николай с прищуром улыбнулся отходя на шаг. Тут же он смущенно стянул с себя нагрудный доспех, на секунду застыв, наслаждаясь видом: тусклое теплое освещение мягко очерчивало силуэт наглого поэта облокотившегося на спинку дивана, он опустил одну ногу на пушистый изумрудный ковер с узорами, а вторую сгибал в коленке непрерывно смотря на Николая. Последний подошел к поэту и легко поцеловав, насладившись лишь секундной теплотой на губах, отошел и выглянул из шатра сказав властное: "Не беспокоить". Тут же стали слышны отдаляющиеся шаги. Тонкие руки нигде и везде, колено Императора заботливо поставлено меж ног поэта, в то время как Александр не церемонясь прочерчивает пальцами дорожку от внутренней стороны бедра до низа живота. Прижимая с силой Пушкина к себе за лопатки Николай целовал его, будто пытаясь ухватить каплю задора хранящегося внутри души того. Они вдвоем ходили на грани дикости и нежности. Разгоряченные и обкусанные губы Пушкина обгладывали шею Императора, пока тонкие пальцы ненасытно, размашисто оглаживали через брюки возбужденный орган. Несмотря на это безумство, они словно были в бесконечном голубом небе, счастливые по случайности. Было спокойно в чужих руках. Пушкин пальцами оглаживал разгоряченный торс, он выглядел хрупко в облегающей рубашке молочного цвета. Ребра, еле-еле выпирающие, выглядели нещадно маняще из-за чего поэту пришлось ловко придвинуть к себе Императора за бёдра. Александр сквозь ткань елозит языком задевая "невзначай" соски и видит незамедлительную реакцию: Николай рвано выдыхает выгибаясь. Ощущение, что в воздухе затрещало, искры посыпались вокруг этих двоих. Не заставляя себя ждать, поэт пользуется моментом и расстегивает брюки императора легко выуживая из нижнего белья орган. От грубых прикосновений и ощущения зависимости от руки поэта, голова идет кругом. Медово-карие глаза блестят в тусклом свете внезапно накатившими слезами. Он, кажется, хныкает и растерянно мычит плотно смыкая губы. - Посмотри на меня, пожалуйста, - шепчет Саша останавливаясь и смотря вверх затуманенными глазами. Николай медленно опускает опрокинутую в порыве страсти назад голову и хлопнув лишь раз ресницами, томно заявляет: - Продолжай. Вкрадчивый сладкий и пьянящий голос заполняет мысли. Без страха в ту же секунду император прерывисто скользит вниз руками по широким плечам поэта. Тот же в свою очередь расстегивает злосчастную, уже прилипшую, рубашку к изящному торсу. Александр пыхтя притягивает к себе за шею Николая, рвано целуя, вплетаясь в чужие бронзовые пряди. Вторая рука поэта с рвением скользит вверх-вниз заставляя императора легко дрожать. Но сосредоточиться не получается, рука соскальзывает - Николай не терял времени, он так же ублажал своими изящными пальцами, и небесные глаза напротив, превращались медленно в бескрайний космос. Император выглядел совсем растерянно быстро дыша. Поцелуй теперь выходил смазанным, сердце бешено гудело. Ещё секунда и он застывает изгибая спину, цепляясь одной рукой за предплечье поэта с усилием сжимая его. Он остается так на пару секунд пытаясь придти в себя. Чувствуя, что бедному Саше нужна помощь он утыкается в плечо поэта и образует кольцо пальцами, размеренно не торопясь доводит Пушкина до оргазма, параллельно горячо дыша в ключицу. Они одновременно тянутся друг к другу губами навстречу, горячее распаляющее чувство только что их тела, отпускает. Но оно сменяется теплым наслаждением раскатывающимся эхом по каждой клеточке, отзывающимся в каждой конечности. - Прости, - шепчет Николай вплетаясь рукой в беспокойные кудри.