𓅪
5 мая 2025 г., 11:48
— …за нарушение законов Октавианской Империи и покушение на Императора, заключённый Лоу приговаривается к смертной казни путем расстрела. Приговор привести в исполнение… Немедленно.
Голос Киллиана звучал чужим даже для самого себя — сухим, выветренным, как если бы изнутри выжгли всё живое, оставив одну только сияющую оболочку, подчиненную долгу.
Он стоял прямо, не моргая, в плаще, отливающим чернильным блеском, а пальцы, сжимающие эфес церемониальной шпаги, побелели от напряжения. Его дыхание было ровным, и лишь едва заметная дрожь в челюсти выдавала, что внутри него происходило что-то большее.
Скэриэл стоял посреди зала, окруженный живой тенью — тёмная материя плотно обвила его руки, ноги, удерживала, как хищное растение, готовое задушить любое сопротивление.
Его рот был покрыт той же тьмой, как символ абсолютного подчинения, как насмешка над его острым языком, которым он еще недавно поднимал людей против власти.
Глаза его, воспаленные, покрасневшие, горели болезненным, почти безумным светом — но внутри этой ярости теплилось нечто гораздо более глубокое: страх, боль. И уязвленная гордость, непримиримая, буйная.
Он рвался, как мог.
Сначала — яростно, выгибаясь всем телом, пытаясь высвободиться из хватки материи, мотая головой в тщетных попытках что-то сказать, после — с меньшим усилием, когда стало ясно, что никто его отпускать и выслушивать не намерен.
И, наконец, замер.
Плечи его поникли, голова опустилась. Он обмяк, как тряпичная кукла, но не сломался до конца — напротив, взгляд его стал яснее, страшнее, словно всю душу хотел выцарапать из некогда друга.
Когда его уводили, он остановился на миг, упершись пятками в холодный камень, и повернул голову.
Вся комната замерла. Тишина накрыла их всех, будто кто-то выключил звук.
Скэриэл смотрел прямо на Киллиана. Без гнева, без упрека, без ненависти, лишь с какой-то пронзительной, почти нечеловеческой печалью, как будто увидел в нем не императора, не судью — а того, кем он мог бы быть, если бы не вся эта проклятая революция.
Он едва заметно качнул головой. Не «пощади», не «я не виновен», не «не прощу». Это было скорее «не ожидал этого от тебя», а может — «мы оба знали, чем это закончится».
Его увели, больше не сопротивляющегося, выпрямившегося напоследок.
Спустя несколько минут — словно во сне, в пустоте, где не различить ни времени, ни расстояния — раздались короткие, глухие выстрелы.
Три. Раз-два-три. Как отсчёт.
Киллиан не пошевелился. Он даже не понял сразу, что не дышит, схватился за ткань плаща на груди и оцепенел.
Внутри него поселилась оглушающая тишина. Не ужас, не вина и даже не скорбь. Просто… как будто вырвали сердце, а в груди осталась аккуратная пустота, не задевающая ребра.
Со спины подошел Люмьер. Медленно, как будто не решался обратиться, но когда он заговорил, его голос был как всегда четким. Теперь в нем проскальзывала смазанная тень уважения, но и… разочарования.
— Приказ исполнен, мой Император. Скэриэл Лоу мертв.
Киллиан не ответил. Он просто стоял, смотрел на пустой зал. На место, где несколько минут назад стоял Скэриэл.
Его враг. Его друг. Его все. Пустота в груди сжалась в тупой агонии, уничтожая последние осколки Готье.
«Да здравствует Император. Киллиан Парис Берко».
𓅪
Резкий свет ударил в глаза, как пощечина. Киллиан распахнул их так, будто вынырнул из-под воды: с хрипом, с дрожащим вдохом, с судорожным хватанием воздуха, которого, казалось, не было совсем. Грудь ходила ходуном. Простыни сбились, скомкались под ним, намокли от пота. Сердце стучало где-то в горле, и в каждом ударе билась мысль: «Он мёртв. Я отдал приказ. Я сказал "немедленно"». Он не сразу понял, где находится. Стены были не те. Потолок — высокий, светлый. Воздух — теплый, пахнущий чем-то травяным и живым, чуждым дворцовой стерильности. За окном — шум города, мирного, бодрствующего. Птичий щебет и безмятежность, невыносимая своей неуместностью после такого сна. Киллиан сжал руку в кулак и прижал её к губам, чтобы не закричать. Слезы подступили сами — он не ждал их. Просто внезапно сознание осветило: Скэриэла нет. Его больше нет. Он сам убил его. И даже если это был только сон — ощущение осталось. И этого хватало, чтобы провалиться во тьму. Его перетряхнуло, как будто тело хотело вывернуться изнутри, выскользнуть, исчезнуть, раствориться в воздухе. Паника накатила, как волна — горячая и липкая, сдавливающая виски. Он закрыл глаза, вцепился пальцами в подушку и выдохнул сдавленно, через зубы, чтобы не выть, чувствуя, что если позволит вырваться хоть звуку — все станет правдой. Он почувствовал, как сбоку что-то шевельнулось, потом — теплое касание. Кто-то приподнялся под одеялом, пробормотал что-то нечленораздельное. И только потом — тот самый голос. Слегка охрипший от сна, лениво тянущий слова, но знакомый до дрожи. — …Готи? Киллиан застыл. Сердце замедлилось, перестав отбивать в горле панический ритм. Темная макушка вынырнула из-под одеяла. Волосы торчали в разные стороны, лицо было сонное, помятое подушкой, с припухшими глазами и небольшой тревожной складкой между бровями. Скэриэл прищурился от света, провел рукой по лицу и тут же потянулся к нему. — Ты чего?.. — Он дотронулся до его щеки, почувствовал влажность. — Эй. — Голос стал яснее. — Ты опять… Тот сон, да? Киллиан отвернулся, но Скэриэл не позволил — придвинулся ближе, перекинул через него руку и легко потянул на себя. — Готи. Посмотри на меня. — В голосе его была уже не сонная рассеянность, а мягкая, но цепкая настойчивость. — Я здесь. Все хорошо. Слышишь? Он прижался к нему щекой, уткнулся носом во влажные от пота волосы, обнял крепче, ничего не говоря. Потом — мягко поцеловал в висок. Потом еще раз, чуть ниже, еще и еще, будто пытался поцелуями навсегда запечатать кошмар, не дать ему больше выхода. Киллиан не сразу нашел в себе силы ответить, но сдался, как и всегда, когда Скэриэл был рядом. Его голос был срывающимся, слабым, но все же он выдавил: — Это было слишком реально. Я видел тебя. Я… отдал приказ. Я… — Шшш, — перебил его Скэриэл, не дав договорить. — Это всего лишь сон. Хреновый. Но всего лишь сон. Я жив. Я дышу. И я все еще рядом, Готи. Он улыбнулся невесело, улыбкой человека, которому тоже бывало невыносимо плохо, но живого, теплого, и с этой улыбкой Киллиану стало чуть легче. Некоторое время они просто лежали так — плотно прижавшись друг к другу, переплетенные руками, ногами, дыханием. Медленно, по миллиметру, Киллиан возвращался к реальности. Сначала — просто осознавая собственную тяжесть, потом — тепло под боком, ритм чужого сердца, ровный, уверенный, что действовал на него всегда, как якорь. Скэриэл умел быть беспокойным, шумным, неудобным — но именно в такие минуты он становился абсолютно надежным, как фундамент, который никуда не денется, даже если Киллиан собирался разрушиться до основания. — Когда ты перестанешь просыпаться так, будто только что кого-то похоронил, а? — проговорил Скэриэл насмешливо, не отстраняясь. — Я уже начинаю ревновать к твоим кошмарам. Киллиан слабо усмехнулся: — Это… вина. — Твоей вины в том нет, — тихо, почти шепотом сказал он. — Ты же знаешь. Повисла пауза, легкая, но ощутимая, как та самая точка, с которой начинается откровенность. — Я не сразу понял, — сказал Киллиан, — что это был не просто сон. Это… повторение того дня. Только в моей голове я был каким-то чудовищем. Скэриэл чуть отодвинулся, чтобы видеть его лицо. Глаза у него были серьезные, внимательные, как будто он знал, к чему все идет, и не собирался позволять Киллиану уйти от этого разговора. — Ты ведь тогда действительно пытался прорваться, — продолжил Киллиан тише, вспоминая. — Сквозь охрану, через ползала. Все думали — нападение. Даже я. И если бы не Гедеон… — Я бы сейчас отдыхал где-нибудь в уютном котле, да, — закончил за него Скэриэл без обиды, усмехнулся даже. — Если совсем честно… ты не ошибся в том, что испугался. Я тогда и сам себя боялся, плохо помню, чего вообще от тебя хотел. Он отвернулся на миг, глядя в потолок, голос его стал чуть тише. — Я так злился на тебя. На всю эту твою чертову чистокровную империю и на самого себя тоже. Всё разваливалось, погибло столько моих… — голос его сел, стал совсем тихим, вынуждая Киллиана прислушиваться. Они нечасто говорили о прошлом, и каждая откровенность друг другу была по-прежнему на вес золота. — Думал, если докричусь до тебя — ты услышишь. Выслушаешь. Дашь мне шанс. Киллиан сжал его ладонь, чувствуя легкое пожатие в ответ. Скэриэл перевёл взгляд на него и спросил: — Что, кстати, тебе тогда сказал Гедеон? Я все хотел спросить, да как-то не к месту было… Киллиан улыбнулся. — «Если не выслушаешь его, будешь мучиться всю жизнь, гадать, что же он хотел сказать». Не мог я не поговорить с тобой. И Гедеон здесь не при чем. Боже, Скэр, ты смотрел так, словно умрешь прямо там, если тебе не дать высказаться! Помнишь, какую чушь ты понес? — «Готи, я всё ещё люблю тебя, даже если ты больше не хочешь меня видеть! Прости меня дурака…» Почти цитата! — пафосно закатив глаза, выпалил Скэриэл, и они оба, не выдержав, рассмеялись. — Не помню я уже, ты чего. Мне так плохо тогда было. Помню только, что говорил и говорил, думая, что все, конец, наговариваю себе на петлю, пока ты не подошел и не обнял меня. Помнишь? — Я помню все, — прошептал Киллиан. Они снова замолчали, но теперь в этой тишине не было напряжения. Наоборот — облегчение, будто весь накопленный яд прошлого, все страхи, призраки кошмаров наконец были отпущены. Скэриэл медленно, почти благоговейно провел пальцами по его щеке. — А теперь смотри, как все повернулось. Я — при дворе, еще и с местом в совете, — он фыркнул. — Вся Европа хлопала стоя. «Империя, открывшаяся демократии». Угу. Знали бы они, сколько гнили придется вычистить прежде чем демократия посетит это скромное государство. Не в обиду нашей великой любви, Готи, но тебе срочно нужно подумать о парочке наследников, потому что ты на своем веку это разгрести не успеешь. Он сделал очень смешное трагическое лицо, и Киллиан рассмеялся настоящим, живым смехом. Скэриэл просиял. — Вот это уже похоже на тебя, — сказал он и потянулся к нему, прижавшись губами к его губам. Поцелуй вышел медленным, благодарным, похожим на обещание как минимум хорошего дня. — Мы все уже пережили, Готи, — тихо добавил он, когда отстранился. — Страшнее не будет. Теперь только вперёд. Вместе. Позже, когда город окончательно проснулся, а во дворце начали гудеть коридоры, Скэриэл вышел на балкон босиком с кружкой недопитого кофе. Он любил выходить туда демонстративно, словно желая показать всему миру, что имеет право находиться здесь, и Киллиан ни разу не остановил его. Он стоял рядом, прислонившись к перилам, и любовался профилем Скэриэла. Утро было ясным — нестерпимо светлым, с тем особым золотом, которое ложится только на улицы, стирая с них следы прошлых восстаний и расправ. Внизу шумела жизнь. Жители дворца смеялись, куда-то спешили. Им было все равно, что когда-то здесь проливалась кровь, и, пожалуй, в этом было что-то утешительное. Скэриэл, не глядя, протянул руку и переплел пальцы с пальцами Киллиана. — Знаешь, — сказал он, щурясь на солнце, — я тут подумал. Если тебе все еще снятся кошмары… может, нам просто надо чаще пить на ночь травяной чай. Или завести собаку. Она тебя так ушатает, спать будешь, как убитый. Киллиан хмыкнул, не отнял руку, позволяя Скэриэлу касаться его открыто, не заботясь о чужих взглядах. — Давай начнем с чая. — А собака? — Скэриэл сделал вид, что надулся, и Киллиан не удержался — мечты Скэриэла о собаке преследовали их будничные разговоры уже минимум полгода, — кивнул с улыбкой. И на этот раз, когда он улыбнулся, внутри больше ничего не болело.
