В том самом месте

Эффи впервые видит Хеймитча с огромного экрана телевизора в новенькой родительской квартире, игральной костью брошенной где-то на задворках Капитолия. Из окна гостиной, если подойти к нему слева, виден яблоневый сад.  Эффи едва исполнилось семь, у нее шатается молочный зуб и веснушки по худому лицу разбросаны созвездием.  У мальчика с экрана лицо перемазано грязью, а глаза - грустные и взрослые. Красивые очень.  - Зачем ты снова включила эту дрянь? Еще и при ребенке! - ворчит Оливер Тринкет на жену, резко щелкает пультом и изображение на экране гаснет вместе с глазами цвета пепла. - Дорогой, но весь Панем следит за Играми! - мягко возражает Кейт, поджимая губы. - Как мы будем выглядеть в обществе, ничего не зная о происходящем? - Я уже говорил: не в моем доме, - отрезает Оливер в ответ, легко подхватывая Эффи на руки. - Там на Арене живые люди, Кэтрин, как ты до сих пор не поймешь?  И вместе с дочерью уходит в детскую, просторную и светлую, по стенам которой шагают блики заходящего солнца.  Эффи ведет ладошкой по отцовской щеке, колючей и такой большой для ее ладони. - Папа, почему тот мальчик был такой грустный? - спрашивает она. - Они же играют, им должно быть весело!  Отец хмурится в ответ и долго молчит.  - Ему просто не нравится эта игра, Эфф, - и, не глядя на дочь, добавляет:  - Тебе же не нравится кукла в фиолетовом платье? Ты бы тоже загрустила, не будь у тебя других игрушек, верно?  В тот вечер Эффи почему-то долго не может заснуть - возможно, всему виной выпадающий зуб.  На соседней подушке лежит кукла в фиолетовом платье.  Эффи Тринкет переезжает в куда более престижный район спустя пятнадцать лет - в день похорон отца.  И тем же вечером отправляется в двенадцатый дистрикт - в свой первый сезон Жатвы.  *** Когда Эффи наконец встречается с  Хеймитчем лицом к лицу, она испытывает лишь острое разочарование. Легендарный бунтарь из дистрикта аутсайдеров в реальности - лишь насквозь проспиртованный неопрятный мужлан, весь заросший щетиной и едва способный держаться на ногах. Тем не менее, тень брезгливости на ее лице Хеймитч ловит безошибочно прежде, чем Эффи успевает натянуть приветственную улыбку. - Дааа, многоуважаемая леди из самого Капитолия, вот такое-с мы пьяное говно, - издевательски тянет Эбернети за секунду до того, как содержимое его желудка выплескивается прямо на ее новенькие туфли.  Эффи не находит подходящих слов и так и застывает бездвижно, комически вздернув руки - напоминая издалека фарфоровую куклу с выкрученными под неправильными углами шарнирами.  - Меня тошнит от этих капитолийских запахов и цветастых тряпок, - ничуть не смутившись, сообщает Хеймитч, вытирая губы тыльной стороной ладони, - пожалуй, стоило тебя предупредить.  Он засыпает тут же в вагоне - на одном из диванов. Эффи выкидывает туфли и час стоит под горячей водой - успешно смывая с себя мерзкий запах. Но презрительный взгляд ментора в кожу впитывается намертво, не перебивается ни одним из ароматов духов ее богатой коллекции.  В тот год оба трибута погибают в первый час Игр прямо у Рога Изобилия.  И рыдающая в одиночестве Эффи дает себе зарок - не привязываться к этим детям впредь. *** Хеймитч Эбернети не воспринимает ничего всерьез с Пятидесятых Игр. Его так распотрошило тогда, что все эти детские смерти теперь почти не имели  значения.  Хеймитч смирился с бессмысленностью своего существования и бесцельно коротал отведенный ему Создателем век, алкоголем заглушая саднящее чувство безысходности.  И появление на пороге его дома очередной девицы из Капитолия не меняет ровным счетом ничего.  Разве что от приторных духов и безумных цветных калейдоскопов на ее одежде Хеймитча тошнит сильнее. В буквальном и переносном смысле.  Эффи Тринкет - воплощение всего, что было ему чуждо и омерзительно. И Хеймитч бесцеремонно захлопывает перед наштукатуренным лицом дверь своего дома и, далее по списку: купе поезда, створки лифта, комнаты башни трибутов. И ни разу не заговаривает с ней вплоть до начала игр. Чтобы услышать приглушенные рыдания в день гибели обоих детей Шлака.  Приходит осознание: под авангардным платьем Эффи Тринкет скрывалось пусть и весьма гламурное, но все же сердце. Впрочем, Хеймитч без труда топит это открытие на дне очередной бутылки виски.  *** Чтобы на следующий год услышать высокомерное: - Да, я попросила убрать из поезда бар в этом году. На Эффи кислотно-зеленое платье и бант размером больше ее головы. На справедливое: - Ты что, мать твою, охренела?!  Она лишь вздергивает тонкий нос и спокойно произносит: - Ты недостаточно вовлечен в подготовку трибутов. Хеймитч в этот момент злится на нее так сильно, что меняет траекторию кулака в самый последний момент, и тот оглушительно летит в стену в сантиметре от ее головы.  Эффи сдавленно вскрикивает.  Ее волосы пахнут душным приторным мускусом. Хеймитч нависает над ней грозовой тучей, между ними нет и ладони пространства. - Ты ничего не знаешь обо всем этом, детка, - едко подмечает он, думая почему-то о том, что если снять с Эффи каблуки и бант, она будет едва доставать ему макушкой до плеча. - У детей Шлака не появится ни единого шанса, даже если мы разобьемся тут в лепешку. Продолжай жить в мире розовых грез и не лезь туда, куда не просят. И не смей. Учить. Меня. Жить. Хеймитч отстраняется также резко, на секунду останавливая взгляд на глазах напротив.  Бескрайнее синее море.  Эффи лишь передергивает плечами, никак больше не выдавая сочащийся из нее страх.  Но заговаривает с ним, когда Хеймитч уже почти выходит из вагона. - Я понимаю больше, чем ты думаешь, - говорит она ровным и спокойным тоном. - Но даже если этим детям не победить, наш долг - проводить их в последний путь достойно. Подарить две недели жизни в надежде, а не существования в отчаянии.  Хеймитч резко оборачивается и впервые видит как в глазах Эффи Тринкет звенит заточенная сталь. И это обескураживает. И что-то в ее словах хватает его за шкирку наощупь в той бездне, где он потерялся уже давно, и тащит - наверх или вниз - непонятно.  - В конце концов, ты можешь беспробудно пить целый год. Как-нибудь переживешь без выпивки две недели! - безапелляционно добавляет она и уходит.  *** Хеймитч послушно выполняет обязанности ментора ближайшие две недели, чтобы услышать пушечный залп по первому из трибутов на пятый час первого дня Игр, а еще через двадцать минут - по второму.  Эффи завороженно смотрит на то, как Эбернети швыряет в стену одно из кресел, оно пролетает в полуметре над ее головой, и в паре сантиметров над окончанием прически.  - Пошла ты нахер со своими мотивациями! - орет на нее, злой, похожий на голодного раненого зверя. - Чтобы даже не лезла ко мне больше с этой херотой! В тот вечер Хеймитч напивается до беспамятства, и Эффи даже всерьёз беспокоится, когда долго не слышит из его комнаты ни звука. Борется с собой, но решает проверить, все ли в порядке.  В спальне Хеймитча темно, тонкая полоска коридорного света позволяет не споткнуться о валяющиеся хаотично на полу бутылки.  Эффи осторожно подходит к кровати. Эбернети лежит на боку, поджав ноги под себя. Кажется, дышит.  Дорожка света не проходит по его лицу, и Тринкет не знает наверняка, закрыты ли глаза.  Собирается уже уйти, когда его пальцы вдруг резко смыкают ее запястье.  - Это ты? - то ли шепчет, то ли хрипит он голосом, так непохожим на его собственный. - Стой! Только не уходи, не уходи, пожалуйста.  Эффи чувствует как холодом обдает спину, не понимает до конца, но садится все же на край кровати.  - Почему ты так редко стала приходить ко мне? - продолжает шептать Хеймитч, мелко прерывисто касаясь губами ее запястья. - Я почти забыл как выглядит твое лицо, Ленор. Почти забыл.  Эффи вздрагивает, привыкшие к темноте глаза различают черты лица Хеймитча в темноте, и они безумны.  - Побудь со мной. Побудь со мной хотя бы сегодня, - Эффи так жутко, что она только сейчас понимает, какие неестественно горячие у Эбернети руки. Проверяет лоб. Он весь горит. Дыхание прерывистое и рваное.  - Тише, Хеймитч, тише, - шепчет Тринкет в ответ и в каком-то неясном для себя порыве ведет рукой по спутавшимся волосам, лицу.  - Они тоже умерли, Дав, - сдавленно добавляет Хеймитч, притягивает Эффи к себе резким и сильным движением, ложится сверху, придавливая ее к кровати всем весом своего тела, утыкается губами в тонкую шею и, кажется, плачет.  Эффи чувствует себя парализованной по рукам и ногам, но встать и уйти не получается. - Я никуда не уйду, - шепчет Тринкет и старается не думать о том, что прямо сейчас ее шею, мокрую от его же слез, Хеймитч покрывает поцелуями.  - Я люблю тебя, я так тебя люблю, - сдавленно бормочет Эбернети и, наконец, постепенно начинает дышать ровнее.  И только спустя полчаса наконец окончательно расслабляется и засыпает.  Эффи уходит к себе, но сама еще долго не может заснуть и долго думает о том, что же такого было особенного в этой Ленор, раз Хеймитч говорил с ней так.  Наутро Эбернети ведет себя с ней не вежливее обычного, а Эффи сохраняет произошедшее где-то в самых потайных уголках своей памяти.  Но с того дня, глядя на Хеймитча, чувствует не столько раздражение, сколько жалость. Но не ту жалость, что испытывают к слабому, а жалость к сильному, у которого просто закончились силы.  Эффи возвращает бар в поезд и больше никак не комментирует ни самого Хеймитча, ни его менторство.