Рыжий лис и тот, кто приручает

Дождь начался ещё с утра — тонкий, тянущийся, как ленточка старой плёнки. Он не хлестал, не бушевал, а просто был — как дыхание города, замедленное и глубокое. Женя Шварц включил настольную лампу, хотя было ещё только начало вечера, и сел у окна. Он не любил резкие звуки. Даже капли, стучащие по стеклу, были слишком личными — как если бы кто-то пытался говорить с ним на языке, который он когда-то знал, но почти забыл. Он сидел в кресле, завернувшись в бежевый мягкий плед. Перед ним лежала старая книга — «Маленький принц», перелистываемая в сотый, может быть, тысячный раз. Открытая на странице, где Лис говорит: «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил». Женя смотрел в слова, но читал не их. Он смотрел сквозь них, как сквозь воду в луже: видишь отражение — и своё лицо, и серое небо — но не можешь понять, что глубже. В этот момент он был лисом. Тем, кто ещё не был приручен. В это время на кухне что-то гремело. Сначала — глухой стук. Потом звук падения ложки. И — непременно — тихий смешок. Илья Виногорский стоял у плиты, в потрёпанной футболке с небольшими старыми каплями, которые так и не отстирались, и мешал овсянку. Он любил овсянку. Особенно в дождь. Особенно с бананом. И с корицей — как у бабушки. Он подпевал себе под нос — что-то вроде «Here Comes the Sun», хотя сам знал, что в такие вечера солнце не придёт. Но он не сдавался. Он всегда пытался быть тем, кто приносит свет, даже когда внутри тоже темнело. Илья был один из тех, кто устаёт от своей радости. Он умел радоваться так бурно, что потом приходилось спать целый день, будто восстанавливая потерянные крохи себя. Быть собой — значило быть праздником. А после праздника всегда наступает тишина. Сегодня он чувствовал эту тишину заранее. Может быть, из-за дождя. А может быть — из-за Жени. Он поставил чашку на подоконник, так, чтобы было видно в окно, и на секунду замер, глядя на Женькину спину в кресле. Тонкая, будто бы чуть напряжённая. Будто бы слушала дождь не ушами, а сердцем. — Жеень, — протянул он специально делая немного детскую интонацию, заходя в комнату с чашкой в руке, — а ты знал, что дождь так пахнет из-за бактерий? Гео... гео... что-то там. Голос его был, как вспышка солнечного пятна на паркете. Яркий, почти дерзкий на фоне мягкой тишины. Женя не обернулся. Только сказал: — Геосмин. — Во-о-от! — Илья плюхнулся рядом, аккуратно, но всё равно с каким-то детским шумом. — Ты как всегда знаешь всё. Ты, наверное, и зачем дождь идёт, тоже знаешь. — Иногда, чтобы кто-то мог остаться дома, — спокойно ответил Щварц, и угол его рта чуть дрогнул. — Или чтобы успеть сказать что-то важное, пока всё остальное молчит, — добавил Илья, уже тише. Он смотрел на Женю не в лоб, не навязчиво. А как-то боком, будто подходя к зверю, которого не хочешь спугнуть. Они оба были рыжими, оба кудрявыми, оба — как дерево осенью. Но если Женя был дубом — старым, с корой, в которой спрятаны все птицы леса, — то Илья был клёном, лёгким и подвижным, с листьями, шуршащими на ветру. — Ты же знаешь, — сказал Женя, всё-таки повернувшись, — что лисы не живут в домах. — Я и не зову тебя в дом. Только в сад. Где можно выйти и вернуться, если захочется. — Ты думаешь, я когда-нибудь захочу? — А я знаю, что ты уже остался, — Илья улыбнулся, не громко, но честно. Он подал ему чашку с овсянкой. — Тепло, — сказал он. — Без слов «люблю», без «надо быть вместе». Просто тепло. И корица. Женя взял чашку. Молча. Это был жест не согласия и не отказа. Это был жест присутствия. — Ты странный, — сказал он. — Я – твой маленький принц, — поправил Илья. — И я умею ждать. А за окном дождь всё ещё шептал. «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил», — тихо пророчил он, взывая то ли к луне, то ли к звёздам. И может быть, впервые за долгое время, Лис захотел остаться в саду.