Рыжий лис и тот, кто приручает

Женя исчез в понедельник. Это был тот самый понедельник, когда воздух пах подмороженной листвой, и чайник закипал особенно медленно. День, с которого всё начиналось будто с замедленной сцены — как в старом фильме, где реальность протягивается на доли секунды дольше, чем должна. Илья заметил пропажу не сразу. Сначала — просто удивился: Женя не вышел заваривать свой утренний пуэр. Обычно он делал это в полной тишине, будто проводил какой-то обряд. Засыпал чай в сито, обдавал кипятком чашку, ждал, когда листья оживут — ни одного резкого движения. Иногда Илья наблюдал это украдкой, заворожённо, как за костром ночью. Сегодня — чай оставался нетронут. Чашка стояла пустая. Кухня — слишком чистая. — Наверное, просто спит, — сказал Илья вслух, чтобы заглушить тонкий холод в животе. Он заварил чай сам. Поставил вторую кружку рядом — на всякий случай. Привычка. Почти ритуал. Почти надежда. Пусть остынет. Вдруг выйдет и скажет своё хрипловатое «утра». Женя не вышел. На второе утро Илья проснулся в темноте. Вначале не понял, где он — сны были вязкими, как болото. Всё снилось что-то странное: поезд, отъезжающий со станции, а он не успевает на платформу. Люди говорят, но их губы не издают звуков. Лестница, по которой он поднимается, исчезает под ногами. Он проснулся в своей комнате — один, в пледах, но с ощущением, что в мире чего-то не хватает. Не как утерянный предмет. Как вырванное чувство. Он поднялся, пошёл на кухню. Опять поставил чайник. Поставил новые две чашки, не замечая прошлые. Вынул из баночки Женин любимый чёрный с цедрой и имбирём. Пахло терпко, уютно. Почти как он сам. Только его всё равно не было. Илья присел за стол, закрыл глаза. Попытался придумать что-то. Любое объяснение. Женя мог быть странным. Молчаливым. Замирающим на несколько часов, даже дней — будто отключался от внешнего мира, чтобы собраться. Он так спасался. Но не так. Не совсем вот так. Илья начал писать сообщения. Простые сначала: «Ты как?» «Я заварил твой чай» «Хоть напиши, что всё в порядке, ладно?» Потом — длинные. Смешные. Тревожные. Он стёр их все, кроме одного: «Я волнуюсь. Я ищу тебя. Просто дай знать, что ты жив.» Он знал: если бы Женя хотел исчезнуть — он бы исчез правильно. С запиской. С намёком. С книгой, оставленной открытой на нужной странице. А тут — как вырванный абзац из текста. Следующие два дня были странной смесью беспокойства и механических действий. Илья мыл посуду, хотя почти не ел. Он переставлял книги на полке, менял местами свечи. Пытался читать — не мог. Все слова напоминали Женины фразы. Он не мог слушать музыку. Не мог смеяться. Он не спал — или спал обрывками, по часу, не больше. Во снах Женя сидел где-то далеко. На вокзале. В незнакомой библиотеке. Или просто — за стеклом, как в аквариуме, где нельзя говорить, но можно смотреть. Каждый раз, просыпаясь, Илья чувствовал, как будто сердце его забылось где-то под подушкой. Он начал выходить из дома. Искал в тех местах, где Шварц «любил исчезать». Книжные. Цветочные рынки. Маленькая галерея на углу, где вечно никто не ходил, кроме них. Даже старая лавочка под мостом, где они однажды сидели и спорили — может ли одиночество быть выбором, а не проклятием. Жени нигде не было. На шестой вечер он стоял в ванной, опершись руками о раковину. В отражении — уставший взгляд, глаза, ставшие почти серыми от бессонницы. Волосы растрёпаны, губы чуть потрескались. Он выглядел моложе. И в то же время старше. — Ты же сказал, что умеешь ждать, — прошептал он себе. — Ну так жди. И вдруг — он вспомнил. Ту самую оранжерею. И как Женя однажды сказал: «Иногда мне нужно быть только с растениями. Люди шумные. Даже когда молчат.» Он нашёл его вечером. Среди стёкол, между тенями высоких растений. Женя сидел на лавочке, рядом с суккулентами. Он не плакал. Он просто был очень тихим. Уставшим. Илья не сказал ни слова. Просто сел рядом. И, не прикасаясь, протянул термос. — Чай с цедрой, — сказал он. — Я ждал, когда ты захочешь его снова. Женя взял его. Не сразу. Но взял. — Я не исчез. Я искал, где мне не страшно. — А я всё это время искал тебя. Потому что мне страшно, когда тебя нет. Они сидели в оранжерее, окружённые шорохом ветвей и дыханием ночи. Было темно, но совсем не одиноко.