о собачьей верности

о собачьей преданности. Цзян Чэн, недавно вернувшийся после быстрого обеда, разбирался с последней стопкой документации, когда в кабинет ввалился взмыленный Цзинь Лин. Выглядел он растрепанным и довольно напуганным – от природы бледное лицо сейчас напоминало белую маску. У Цзян Чэна, уже привычно хотевшего отчитать племянника за неподобающий вид и поведение, на это раз не поднялся язык. Вместо этого он встал и, обеспокоенно заломив руки за спиной, строго спросил Цзинь Лина:       – Что случилось?              Цзинь Лин посмотрел на него влажными глазами и всхлипнул, не сумев подавить дрожь в голосе:              – Вэй Усянь, он… не просыпается.              Цзян Чэн сразу помрачнел, пальцы по привычке попытались нащупать заискрившийся Цзыдянь, чтобы сгладить неприятное чувство, осевшее в груди после слов племянника. Дело было не столько в беспокойстве за непутевого братца, и даже не в том, что от одного упоминания этого имени у Цзян Чэна автоматически сводило челюсти в бессильной злобе, нет. Последний год они общались… вполне мирно и даже доброжелательно: отношения между орденами Юньмэн Цзян и Гусу Лань портить из-за такой мелочи не хотелось. Мелочь, наверное, было совершенно не то слово, которым можно было описать практически пятнадцать лет молчания и чужого отсутствия в цзянчэновой жизни, но в общей перспективе подходило прекрасно. Они не грызлись, не сторонились друг друга, Цзян Чэн не хвастался ни за меч, ни за Цзыдянь при виде тёмной – слишком низкой, но узнаваемой – макушки, Вэй Усянь в новом теле не отводил стыдливо взгляд, прячась за широкой спиной младшего Нефрита, – уже большой прогресс. По крайней мере, так выглядело со стороны.              Обида теплилась где-то на задворках сознания, уже вросшая и ставшая частью повседневности – если Цзян Чэна что-то задевало, то на всю жизнь. Вэй Усянь задевал с самого детства – от своего появления, лишившего его собак и последних крох отцовской любви, до недавнего визита два месяца назад, когда он, тихо посмеиваясь в рукав тошнотворно белого ханьфу, сказал какую-то очередную глупость. Они тогда вместе вышли из храма предков – Цзян Чэн, скрепя сердце, позволил Вэй Усяню время от времени навещать родителей и сестру – и по привычке побрели знакомыми тропинками к пристани. В основном молчали – Цзян Чэн не знал, о чем можно поговорить так, чтобы не разругаться в пух и прах, Вэй Усянь делал вид, что любуется парящими над ними змеями. Он всегда так делал, когда приезжал – вглядывался в каждый домик, в каждый камушек на гравийной дорожке, даже в выструганные мечи для тренировок, словно проводил экспертизу на подлинность. Дышал глубоко, втягивая сладковатый лотосовый запах, смешанный с тиной и подгнившей ряской, щурился на солнце, а вечером уходил на мостки и болтал с рыбаками, опустив голые ноги в нагретую за день воду. Цзян Чэна это сначала удивляло – он-то думал, что Вэй Усяня ветром сдует в сторону рынка, где кишмя кишели торговцы вином и всякими безделушками. Тот туда, конечно, заглядывал, однако чаще всего это бывало под конец его визитов.              Вина Вэй Усянь пил много и всласть, не отказывая себе ни в чем, но уже без былого размаха. Цзян Чэна это мрачно веселило: теперь не его первого валило с ног с лишнего сосуда, пусть от этого в сердце неприятно скребло. Как будто бы все эти жадные взгляды, которыми Вэй Усянь одарял Пристань Лотоса, были лишь умелой игрой – даже обожаемое когда-то вино уже не было той привязкой к ордену, который раньше он считал домом. Это злило, это раздражало до белого каления, это действовало на и так уже исшатанные нервы. Вэй Усянь словно вновь и вновь выскальзывал из рук – и его было не удержать.              Не то чтобы Цзян Чэн хотел. Он знал, что удержать Вэй Усяня то же, что пытаться поймать голыми руками рыбу – бесполезно, если хочешь видеть крупный улов. Вэй Усянь когда-то давно сделал свой выбор – Цзян Чэн не был его приоритетом что тогда, что сейчас. Сначала Вэни, потом – Лань, и кого Цзян Чэн не переваривал больше, он сказать не мог – раздражали все одинаково, потому что забрали равноценные части его семьи. Если Вэней он ненавидел пламенной ненавистью, разъедавшей кости и плавившей разум, то к Лань Ванцзи она была ледяной, похожей на него самого. Разница была лишь в том, что Вэни убили его семью, а Лань отобрал те единственные крохи любви, что у него остались – и оставались до сих пор. Вэй Усянь же всё ещё был прежним – если и существовала вселенная, где он выбирал Цзян Чэна, то она наверняка была одной на миллион. Цзян Чэн же думал, что такой вероятности не существовало вовсе: все люди, которых он любил, рано или поздно отказывались от него. Возможно, в прошлой жизни он совершил непростительный грех, а, может, уже в этой его кто-то проклял – раньше, особенно по молодости, когда пришлось занять пост главы и восстанавливать Орден, он много об этом думал, много ругался, проклинал в ответ, бессильно бил кулаками по столу, а иной раз разносил комнату в приступе неконтролируемой ярости. Успокоить было некому, положиться на кого-то, как оказалось, тоже.              Что ж, наверняка это был его личный бич – то, с чем (или без кого) он должен был прожить эту жизнь, чтобы в следующей стало легче. До конца Цзян Чэн этого не принял, хотя довольно долгое время убеждал себя в обратном. Вэй Усянь шёл тогда в приподнятом настроении – одну руку по привычке заткнул за пояс, второй размахивал, словно шкодливый мальчишка. Цзян Чэн, честно говоря, исподтишка им любовался: несмотря на чужое тело, улыбка и привычки были всё те же, из юности, неотвратимо быстро перетёкшей в закоренелую взрослость. На заново отстроенных ещё до смерти Вэй Усяня мостках, которые за годы успели потемнеть и слегка прогнуться под весом тысяч шагов, тот смотрелся до боли знакомо – правильно. Цзян Чэн хотел видеть его рядом, и невольно этот солнечный день отцветающего лета подарил несколько мгновений неотпускавшей долгие годы мечты. Он зажмурился, сжав кулаки за спиной, чтобы ногти впились в кожу и развеяли морок, и понял, что вряд ли сможет бороться с такой манящей, сладкой фантазией. На душе стало слишком спокойно, слишком беззаботно, слишком желанно – давно он не чувствовал чего-то подобного.              Вэй Усянь искоса глянул на него, лукавый и игривый, как обычно, что-то вдруг уловил в смягчихшихся чертах, и улыбнулся – ярко-ярко и тепло. Теплее солнца точно – когда-то в такую улыбку Цзян Чэна угораздило влюбиться. Сердце пропустило удар от сладкого предвкушения – было плевать, что Вэй Усянь замужем за человеком, дорогу которому переходить не стоило; было плевать, что они прогуливались на виду слуг и адептов, отдыхавших после тренировки. Цзян Чэн всегда легко шёл на поводу у Вэй Усяня, когда он улыбался ему так – с годами ничего не поменялось. Если бы только он сказал что-нибудь знакомое – такое же правильное, как и весь этот светлый день, Цзян Чэн бы себя не удержал, несмотря на годы выдержки и натренированного железного терпения.              Но Вэй Усянь отвернулся и обронил беспечно:              – Здесь всё так изменилось, хотя всё ещё напоминает то, что было. Ты молодец, Цзян Чэн.              Вэй Усяня спасло лишь одно – он слишком хорошо знал, как выглядит гнев на цзянчэновом лице. Белое ханьфу замелькало на петляющих дорожках быстрее, чем Цзян Чэн успел схватить его за горло и задушить – о Цзыдяне мысли даже не возникло. Придуши он этого паршивца, и столько проблем решилось бы сразу. У Вэй Усяня мастерски получалось рушить то, что он выстраивал годами, этого точно было не отнять. Кипя от ярости, Цзян Чэн вернулся в свои покои и приказал никого к себе не пускать до завтрашнего утра, отказавшись от ужина. Раньше бы он обязательно напился – с горя ли, с радости, с раздражения или просто от существования Вэй Усяня в своей жизни; сейчас же он несколько часов провёл за какими-то отчётами по поставке зерна, время от времени сжигая в пламени свечи вырезанные из рисовой бумаги человеческие фигурки. Методичная, монотонная работа пусть и была скучна, но здорово успокаивала нервы – жаль, что к этому выводу он пришёл так поздно.              Получилось так, что с Вэй Усянем они расстались в подвешенном состоянии: строго говоря, они не ссорились – это Цзян Чэн, как всегда, вспылил и не пожелал видеть ни в чем не повинного Вэй Усяня подле себя. Цзян Чэн всегда и везде был виноват, когда дело касалось Вэй Усяня – он сам так считал долгое, долгое время, пока этот паршивец не появлялся на горизонте и не творил очередную глупость. Что считал Вэй Усянь, Цзян Чэн не брался предполагать – времена, когда они знали друг о друге всё, давно канули в лету. Думает – уже хорошо; не думает – что ж. Это не было ново, скорее, удручающе привычно.              Вэй Усянь потянулся его обнять – вот дурной! Они не обнимались с Аннигиляции Солнца: тогда был повод, тогда это было нужно. Сейчас же их связывала тонкая нить ностальгии, не больше – Цзян Чэн всё ещё ощущал себя брошеной псиной, которой однажды довелось познать ласку человеческой руки, Вэй Усянь всё ещё до смерти боялся собак, так что расточал свои прикосновения всем, не замечая его. К чему был акт этой щедрости, Цзян Чэн не понял – обошёлся сухим кивком и на обиженно поджатые губы криво ухмыльнулся. Вэй Усянь уехал – несформированное ядро не позволяло использовать меч для дальних полётов – ни разу не оглянувшись. Цзян Чэн резко развернулся на пятках так, что колокольчик на поясе жалобно звякнул, и вновь заперся в своих покоях – такой и была их последняя встреча.              То, что Цзинь Лин примчался к нему из Гусу Лань и, пренебрегая приличиями, ворвался в кабинет, говорило о многом. Цзян Чэна не должно было это взволновать, но непокорное сердце забилось с оглушающим грохотом – опять этот чудак куда-то влез, опять нужно за шкирку вытаскивать его из неприятностей. У него, вообще-то, был свой личный Лань, одна мысль о котором выбивала почву из-под цзянчэновых ног, – зачем же нужно было посылать племянника аж до Пристани?              – Что значит не просыпается? – на пробу спросил Цзян Чэн, проверяя, крепко ли пристёгнуты к поясу ножны и достойно ли выглядит его нынешний наряд – после обеда обычно он никого не принимал и оттого носил более удобную, неформальную одежду.              Цзинь Лин быстро считал его намерение выдвинуться в путь сейчас же и засуетился, занервничал ещё больше – к семнадцати годам он так и не научился должным образом сдерживать свои эмоции.              – Я точно не знаю, – сбито проговорил он, подавая со стола походный мешочек цянькунь, в котором Цзян Чэн хранил пару нужных для вылазок вещей. – Мы охотились недалеко от границ Юньмэн Цзян, а наутро господин Лань отправил меня к вам.              – Сопроводительное письмо? – нахмурился Цзян Чэн, уже выходя из кабинета. На душе было неспокойно – неясность происходящего только подливала масла в огонь, заставляя нервничать ещё больше.              Цзинь Лин помотал головой и развёл руками:              – Нет. Это всё, что я знаю, дядя: Вэй Усянь не просыпается, а господин Лань просит вас о помощи.              Цзян Чэн поморщился: как же, просит о помощи. Лань Ванцзи никогда у него ничего не просил – ни в те тринадцать лет, что они провели в ожидании чуда, ни раньше этого, ни, тем более, позже. Господин Лань, как называл его Цзинь Лин, ни в чём никогда не нуждался – кроме Вэй Усяня, конечно же, который с радостью позволил себя забрать. Если всё обстояло так, как преподнес это племянник, дела действительно шли не лучшим образом. Учитывая непомерную вэйусяневскую тягу к экспериментам, то всё могло закончиться ещё до того, как Цзян Чэн успеет до них добраться. Чем он собирался помочь и в чем заключалась эта помощь, он решил разобраться на месте – к своему стыду, даже намёка на мысль о том, чтобы отказать, не промелькнуло в затуманенном сознании.              – Где вы остановились? – жестко спросил он, когда они добрались до ворот резиденции.              – Я проведу, тут полдня пути! – сразу вскинулся Цзинь Лин, но пришлось осадить его, возможно, излишне жёстко:              – Нет. Тебе нужно отдохнуть. Полетишь завтра к обеду, если я не вернусь утром. – Видя, как племянник начинает закипать от скапливающегося возмущения, он сухо добавил: – Цзинь Жулань, прежде, чем покидать территорию ордена, попробуй заглянуть в зеркало: как будущий глава, ты не должен позорить себя подобным образом.              Цзинь Лин покраснел, открыл рот, чтобы отстоять себя, но, взглянув на запылённые рукава и полы ханьфу, лишь гуще залился краской. Обычно аккуратная причёска тоже наверняка была сбита и растрёпана, как и пояс – расслаблен и сбит на бок. Цзян Чэн довольно хмыкнул, когда племянник, поняв его намёк, недовольным поклоном объяснил, куда лететь, и, пробормотав “да, дядя”, уныло побрёл в сторону крыла, где всегда останавливался во время пребывания в ордене.              Цзян Чэн проследил за его фигурой вплоть до дверей, а потом, быстро распорядившись о делах в своё отсутствие, вскочил на подрагивающий от нетерпения меч и, неторопливо набирая высоту, помчался в указанное место. Ветер приятно трепал свободную ткань одежд и обдувал лицо: слегка прищурив глаза, Цзян Чэн пролетал над угодьями Юньмэн Цзяна, и его грудь наполнялась щемящим тёплым чувством. Несмотря ни на что, он любил свои земли и свой Орден – и, как глава, обеспечивал их процветание и защиту. Тот факт, что на границе случилось происшествие подобного масштаба, заставлял хмуриться сильнее, чем обычно, и перебирать в уме варианты того, что могло послужить для него причиной.              На самом деле, в сущности, голова была забита одним Вэй Усянем. Стремглав пересекая знакомые места, он не мог не вспоминать о временах, когда они вместе – вдвоём – исследовали их с тем юношеским любопытством, которое давно исчезло из глаз. Сейчас, когда Цзян Чэн вновь остался один и целенаправленно шёл вытаскивать бедового Вэй Усяня из передряги, беспокойство смешивалось со строго сдерживаемым восторгом – в последнее время, видимо, он слишком поддался ностальгии.              В этом была и часть вины Вэй Усяня. Цзян Чэн видел, как тот старался, возвращаясь в родной орден или пересекаясь с ним то тут, то там: надевал ученические одежды Юньмэн Цзян, миролюбиво пропускал колкости мимо ушей, звал, как раньше, – редко, конечно, потому что Цзян Чэна всё ещё перекашивало от полунасмешливого “А-Чэн” – детским именем, когда всё было можно. Вэй Усяню удалось многое: он даже сдружился с Цзинь Линем, то ли подкупив рассказами о матери и отце, то ли пообещав научить стрелять из лука так, чтобы всегда выходить победителем. Всё это мог сделать и сам Цзян Чэн – и он делал, особенно когда племянник находился в детском возрасте; но природная суровость и жёсткость не давали раскрыться тому потенциалу, каким обладал Вэй Усянь. Иной раз Цзян Чэн сам заслушивался этого сладкоголосого петуха, делая вид, что погружён в работу, – забалтывать благодарных и не особо слушателей у Вэй Усяня получалось даже лучше, чем встревать в неприятности. В его словах оживало многое из того, что связывало их в прошлом – любимая сестра, непомерно строгая мать, излишне мягкий отец, ещё не уничтоженная Пристань Лотоса. Даже пресловутый Гусу Лань в его рассказах обретал живость красок – целебные источники с ледяной водой приобретали доселе неведомый шарм, а прогулки – или, скорее, побеги – за “Улыбкой Императора” воспевались настолько живо, что Цзян Чэн сам уже готов был вставать, чтобы, перебравшись через белую стену, ощутить на губах горечь вина. Конечно, у Цзинь Лина не было шансов устоять, тем более что маленькая гордость Ланей, Лань Юань, заглядывала Вэй Усяню в рот с несдержанным, совсем не-ланевским восхищением.              Цзян Чэн племянника не винил – сам когда-то поддался этому напору, но и откровенно радоваться не имел ни желания, ни сил. Конечно, в тайне он действительно испытал облегчение – Цзинь Лину наконец-то удалось поладить с кем-то, кто заботился и любил по-настоящему. Вместе с Вэй Усянем, как всегда, словно в комплекте, шла ватага друзей, поклонников и почитателей, которые оживляли любое место, куда бы не ступила нога их учителя. Цзинь Лин успел подружиться с несколькими из них – и, пусть Цзян Чэн не переваривал шумные толпы, окружение Вэй Усяня в этой жизни было вполне достойным. Цзинь Лин мог многому от них научиться – и это правда не могло не радовать.              Путь к сердцу Цзян Чэна, впрочем, не лежал только через племянника. За годы в качестве главы ордена он близко сошёлся лишь с Лань Сичэнем – и то их отношения не выходили за рамки вежливой учтивости. По натуре закрытый, Цзян Чэн предпочитал справляться со всем в одиночку – парочки доверенных лиц ему хватало сполна, чтобы Орден исправно функционировал и оставался в тройке самых могущественных. Дело было в самом Вэй Усяне: никого ближе у Цзян Чэна никогда и не было. То, что он поладил с Цзинь Лином, было лишь жалкой периферией того спектра чувств, которые Вэй Усянь в нём пробуждал. Своими непонятными, но весьма настойчивыми методичными действиями он расчищал давно заросшие пути так умело, что Цзян Чэн постоянно ощущал себя беспомощным. Это было неприятно, словно он сам добровольно протягивал запястья с просьбой связать их покрепче. Глупость, конечно, но так оно и было: Вэй Усянь улыбался, смеялся, шутил, как умел только он, и Цзян Чэн вёлся, пусть и не так очевидно, и отвечал тенью былого чувства, которого Вэй Усяню хватало сполна.              Цзян Чэн чертыхнулся: он много думал об этом последнюю четверть века – в разных вариациях и формулировках, которые сводились к одному: Вэй Усянь вновь и вновь, из раза в раз одерживал над ним сокрушительную победу, не прикладывая ровным счётом никаких усилий. Вот и сейчас он, как послушный пёс в обманчиво мягком ошейнике, волнуясь о том, как бы не случилось худшего, тревожно мчался по первому зову хозяина, потянувшему за поводок,.       

***

      

      Цзян Чэн прибыл в лагерь уже в сумерках, слегка успокоившийся и готовый ко всему. Белые пятна на земле, завидев его приближение, кучкой столпились в центре, взволнованно галдя и перебивая друг друга. Цзян Чэн скривился: как же, их любимый учитель заболел, каждый хотел то ли выслужиться, то ли, что более вероятно, помочь. Взглядом выцепив из толпы обеспокоенных учеников знакомую макушку, глава Цзян жестом отозвал Лань Сычжуя в сторону. Неугомонный Лань Цзинъи порывался хвостом пойти следом – так случалось каждый раз, когда кого-то из троицы вызывали по отдельности – но Цзян Чэн резким жестом велел остановиться и дождался, когда Лань Сычжуй подойдёт и учтиво поклонится в знак приветствия.              – Отведи меня к нему, – просто и коротко попросил он. Спрашивать, что случилось, было бесполезно: если Лань Ванцзи сразу не сказал, в чём причина, значит, ждал персонально его, чтобы переговорить с глазу на глаз.              Лань Юань кивнул и повёл его вглубь лагеря, к небольшому, довольно низкому шатру, откуда доносился приглушённый звук гуциня. Пола была плотно прикрыта, и Цзян Чэн, к своему стыду, не сразу решился к ней прикоснуться. Привычная неуверенность, появляющаяся липким потом на позвоночнике, сковала тело, подводя в самый неподходящий момент. Лань Сычжуй тихо сказал, чтобы никто не услышал:              – Учитель Вэй просто спит, с ним всё хорошо. Мы лишь не можем его разбудить.              Цзян Чэн плотно сжал губы, подавляя вздох. Если бы Вэй-гуль-его-раздери-Усянь просто спал, Лань Ванцзи бы не настаивал на личной встрече и он бы не гнал как сумасшедший в это богом забытое место. Он с трудом удержал себя от того, чтобы не надавить на виски со всей силы – эта мысль мелькала сегодня слишком часто и успела изрядно надоесть. Что ж, Цзян Чэн мог бояться чего угодно, но привычки бежать от страха он не имел. В благодарность едва заметно кивнув, он решительно отдёрнул полог и вступил в прохладную полутьму.              Звук гуциня тут же стих, и в слабом освещении свечей Цзян Чэн разглядел высокую статную фигуру Лань Ванцзи. Тот сидел недалеко от Вэй Усяня и держал напряжённые пальцы на струнах, в упор смотря на него. Цзян Чэн сухо кивнул в знак приветствия и нервно взглянул на причину своего визита. Вэй Усянь действительно выглядел спящим: здоровый румянец на щеках, расслабленная поза и мерное, глубокое дыхание указывали на то, что тот просто уснул после тяжёлого дня. Он лежал на импровизированной кровати, собранной из подручных средств – на ночной охоте обычно довольствовались циновками. Цзян Чэн, смелея, подошёл к спящему и легонько коснулся руки. Реакции не последовало, и тогда он дёрнул её, а затем потряс, убеждаясь, что Вэй Усянь не собирается просыпаться. Это настораживало. Цзян Чэн не был лекарем и в целом плохо разбирался в медицине, так что определить, что же такое случилось с его головной болью, он не мог.              Развернувшись корпусом к Лань Ванцзи, он спросил, не повышая голоса:              – Что с ним?              Бледные губы Ланя дёрнулись, но он не издал не звука. Впервые Цзян Чэн видел такую яркую, не погашенную природным спокойствием и достоинством эмоцию – тяжёлая, глубокая морщина рассекла идеальный лоб на двое, брови были скорбно заломлены, а рот искривила болезненная судорога. Переживает, с непонятным для себя чувством отметил Цзян Чэн. Конечно, он ведь был законным супругом Вэй Усяня уже больше полугода – скоро близилась их годовщина, о чём Вэй Усянь упоминал в последнем письме между строк. Цзян Чэну сложно было побороть неприязнь по отношению к Лань Ванцзи – тот сделал то, о чём Цзян Чэн мечтал большую часть жизни. Не сравнивать себя с ним не получалось, не завидовать ему одинокими вечерами – тоже, но сейчас они находились в одинаковом положении, и Цзян Чэну нужно было знать, что произошло, даже если ради этого пришлось бы наступить на горло личным принципам.              В два широких шага подойдя к нему, Цзян Чэн едва ли не ударил по замолкшему гуциню, повторяя вопрос:              – Что, гуль тебя раздери, произошло?!              Лань Ванцзи некоторое время смотрел на него странным, непонятным взглядом. Он выглядел так, будто задавался вопросом, ответ на который неумолимо ускользал от него, и от этого его холодные глаза становились лишь холоднее. Если бы Цзян Чэн не знал клан Гусу Лань, он бы решил, что на глубине глаз Лань Ванцзи плещется что-то, напоминающее обиду и ревность. Но Лань Ванцзи, казалось, не умел испытывать подобные чувства, и Цзян Чэн, отбросив глупые мысли, требовательно уставился в ответ: желание разнести шатёр с его хозяином брало над ним верх с каждой молчаливой секундой всё сильнее и сильнее.              Наконец Лань Ванцзи отмер и глухо, так, что Цзян Чэну пришлось напрячься, сказал:              – Он проклял себя.              Цзян Чэн резко обернулся к Вэй Усяню – ярость вспыхнула в нём тут же, как он услышал причину такого безмятежного состояния спящего. Сколько они скандалили в своё время, ругаясь до кулаков и крови, он бы не смог сосчитать. Эта пресловутая жилка авантюриста и естествоиспытателя в Вэй Усяне убила множество нервных клеток Цзян Чэну по молодости, и, видимо, даже смерть не смогла искоренить этой дурной привычки.              – Придурок, – прошипел он сквозь зубы, не скрывая недовольства. Затем, обращаясь уже к Лань Ванцзи, хмуро уточнил: – Что требуется от меня? Я не специалист по всяким тёмным, – он махнул рукой, подбирая слово, – штукам, которые так любит проворачивать… этот.              Проклятый Лань вновь не отвечал слишком долго. Цзян Чэн не стал его торопить, культивируя остатки самообладания и вежливости, хотя хотелось безумно: день выдался насыщенным, и усталость уже давала о себе знать. Вместо этого он вернулся к спящему Вэй Усяню и бегло осмотрел открытые участки кожи. Обычно использовались талисманы – это была распространённая тактика среди заклинателей; но, как знал Цзян Чэн, манипуляции можно было совершать и со своим телом. Поиск символов, нарисованных сурьмой на открытых участках тела, как и ожидалось, не увенчался успехом, и Цзян Чэн некоторое время смотрел, как мерно вздымается чужая грудь под тонкими слоями ткани. Вэй Усянь даже так выглядел красиво. Не просто красиво – привлекательно: изящные, островатые черты лица, узкая талия, подчёркнутая поясом, довольно крепкая грудь. Больше всего ему нравились ресницы: длинные, тёмные, на контрасте с бледной кожей они придавали утончённости, почти что женского изящества. Вэй Усянь раньше не был таким, что не могло не расстраивать: предыдущая версия нравилась Цзян Чэну гораздо больше. Но это всё ещё был Вэй Усянь, и Цзян Чэн даже в новых чертах узнавал его раз за разом, сколько бы тот ни пытался прятаться.              Руки сами потянулись к тёплой щеке – Цзян Чэн невесомо огладил его лицо, останавливаясь над родинкой под губой. Любимая родинка – столько лет прошло, а желание поцеловать её никуда не исчезло. Пока Лань не видел, погружённый в свои мысли, он мягко надавил на неё кончиком указательного пальца – пусть так, но коснулся, почувствовал, понял, как она ощущается. Взгляд соскользнул ниже, к распахнутому вороту, который не скрывал острые ключицы. Цзян Чэн хотел было насладиться открывшимся зрелищем – когда ещё он так беззастенчиво сможет касаться его? – но вдруг заметил выглядывающую из-под нижних одежд наскоро выведенную вязь иероглифов. Не долго думая, он дёрнул ткань вниз, обнажая грудь, и тихо охнул: под сердцем был нарисован замысловатый символ, украшенный вьющимися, похожими на стебли письменами. Иероглифы налезали друг на другу, ужимаясь так, что прочитать их практически не удавалось; символ Цзян Чэн видел впервые, но чем-то он напоминал солнце с острыми, как шипы, лучами. Почему-то сразу вспомнились Вэни, хотя этот наскоро набросанный рисунок не имел ничего общего с некогда величественным, объёмным солнцем.              Лань Ванцзи бесшумной тенью подошёл сзади и встал рядом. Цзян Чэн поднял на него взгляд, всё ещё поражённый увиденным, и нетерпеливо потребовал:              – Ты знаешь, что это? Говори.              Лань Ванцзи кивнул, не отрываясь от обнажённой груди. На Цзян Чэна он, казалось, вовсе не обращал внимания, однако тихо, почти шёпотом, сказал:              – Знаю.              Лимит терпения Цзян Чэна стремительно подходил к концу. Он положил тяжёлую руку на чужое плечо и вкрадчиво, что было совсем ему не свойственно, пообещал:              – Ваши с Вэй Усянем игры начинают действовать мне на нервы. Если ты не скажешь, что от меня требуется, я клянусь, что уйду в ту же секунду и больше никогда не побеспокою вас.              Глаза у Лань Ванцзи были тёмными и пугающими – Цзян Чэн едва подавил дрожь от того, сколько чувства вложил в этот взгляд обычно безразличный Лань. Тот сбросил его ладонь небрежным движением и начал говорить, размеренно, с расстановкой, как умел только он.              – Утром я не смог его разбудить. Когда я проснулся, всё уже было так: он спал рядом, но не реагировал ни на что. Записка, которую он оставил, всё объясняла. Однако условия, озвученные в ней, не привели к нужному результату.              – И где записка?              Лань Ванцзи холодно качнул головой:              – Глава Цзян, вам нет нужды её читать. Просто сделайте то, что я скажу, и Вэй Усянь проснётся.              Цзян Чэн яростно сжал кулаки – костяшки пальцев побелели от напряжения.              – Нет нужды читать? Как я могу верить вам на слово, господин Верховный Заклинатель?              Лань Ванцзи безразлично спросил:              – Вы не доверяете Вэй Усяню?              – Я не доверяю Вам, в этом есть разница, согласитесь. Невежливо отказывать в просьбе тому, кто откликнулся на вашу просьбу, вам не кажется?              Лань Ванцзи несколько мгновений колебался – в словах Цзян Чэна была правда, и долг, смешанный с приличием, ощутимо боролся с личными чувствами. Наконец он выудил из внутреннего слоя одежд клочок потемневшей бумаги и протянул её Цзян Чэну с явной неохотой.              – Это то, что я нашёл рядом с ним.              Цзян Чэн вгляделся в содержимое – почерк Вэй Усяня был неровным и торопливым, как будто бы он волновался, когда писал послание. Само оно не представляло из себя ничего интересного – три слова, вызвавшие у Цзян Чэна сначала недоверчивый смешок, а затем и полноценный приступ смеха.              – Поцелуй истинной любви? – насмешливо переспросил он, сминая записку. – Вы оба перечитали весенних романов? Что за вздор!              Но лицо Лань Ванцзи оставалось серьёзным. Он требовательно выставил ладонь вперёд, прося вернуть бумажку, и Цзян Чэн без сожалений бросил её обратно. Подумать только! Столько времени – и всё зря. Вот уж действительно – верный пёс: лишь поманили, а он стремглав бросился в омут с головой, лишь бы мельком увидеть счастливую улыбку. Кто тут ещё был дураком, если не он?              – Раз это всё серьёзно, – саркастично добавил Цзян Чэн, когда не дождался ни слова от Лань Ванцзи, – то зачем вам я? Целуй его, и вся проблема решена. Или обязательно нужен свидетель? Позови своего Лань Юаня, а я… я не хочу вас видеть.              О последнем он сразу же пожалел – слишком обнажённой и хрупкой прозвучала эта фраза. Цзян Чэн отвернулся, стараясь скрыть смятение. Что его удерживало в этом шатре до сих пор, он не мог понять: может, отчаяние, рвущееся из глубины сердца, может, какая-то надежда на то, что это всё глупая вэйусяневская шутка; возможно, даже сам вид Лань Ванцзи, сосредоточенный, слишком эмоциональный, держал его здесь, или бледный, не реагирующий на голос и от того вызывающий приток беспокойной тревоги Вэй Усянь. Голова разрывалась от хаотичных, болезненных мыслей; пришлось с силой сжать колокольчик, висящий на поясе, чтобы привести их в порядок. Проклятый Вэй Усянь! Проклятый Лань! Проклятая собачья верность, от которой он так и не смог отказаться спустя столько лет!              В этот момент Лань Ванцзи прервал его бесформенный поток размышлений:              – Я пробовал.              Сердце предательски дрогнуло и остановилось на пару долгих, тягучих мгновений. Цзян Чэн с недоверием обернулся, чтобы встретиться взглядом с Лань Ванцзи. Тот действительно выглядел плохо, как-то знакомо надломленно, будто бы перед ним стояла главная причина несчастья. Цзян Чэну был знаком этот взгляд, это чувство и даже эта ситуация – когда-то он сам смотрел также. Нахмурившись, он на всякий случай, до конца не веря, уточнил:              – Не сработало?              Лань Ванцзи молчаливо мотнул головой.              Нет. Не сработало.              Некоторое время они стояли в тишине: звуки снаружи словно перестали существовать, а внутри некому было её прервать. Цзян Чэн напряжённо думал, не смея сдвинуться с места, Лань Ванцзи его не торопил, лишь вернулся к разглядыванию спящего Вэй Усяня и поправил сбитые Цзян Чэном одежды, придавая тому более приличный вид.              – Ты его не любишь? – вдруг спросил Цзян Чэн, и его голос прозвучал неприлично громко, почти вульгарно, заставив поморщиться обоих.              Лань Ванцзи ответил без колебания:              – Больше жизни.              Цзян Чэн мог понять это, потому что сам ушёл не так уж далеко. Он усмехнулся: не хватало ещё проникнуться сочувствием к тому, кто методично и целенаправленно отбирал у него то, чем он дорожил сильнее всего. Вместо этого он продолжил:              – Тогда в чём проблема? Почему не сработало?              Лань Ванцзи сжал челюсти так, что Цзян Чэн практически услышал хруст. Стоило догадаться, почему способ оказался нерабочим – не в цзянчэновых принципах было давить на больное, но ему нужно было знать. Нужно было услышать, подтвердить, убедиться, что его не обманывают.              – Вэй Усянь любит тебя больше.              Цзян Чэн не сдержал горькой улыбки. Вэй Усянь никогда не любил его так, как любил он: сначала был занят войной, потом – тёмным путём, потом канул в тринадцать лет небытия, чтобы вернуться и выбрать Ланя. О какой любви шла речь, если нормально поговорить они смогли лишь недавно?              – С чего ты решил, что со мной сработает? – саркастично поинтересовался он. – Если твоя любовь не смогла разрушить печать, что сможет моё терпение?              Лань Ванцзи болезненно скривился и с неприязнью посмотрел Цзян Чэну в глаза:              – Потому что ты такой же, как и я.              Цзян Чэн заиграл желваками. Сравнение не пришлось ему по вкусу – он бы никогда не хотел слышать что-то подобное, особенно из уст Ланя. Они не были похожи от слова совсем: ни по характеру, ни по внешности, ни по линии поведения – намёк на то, что их объединяет лишь любовь к Вэй Усяню, оказывался слишком прозрачным.              – Выйди, – нетерпящим возражения тоном попросил Цзян Чэн. – Я попробую. Но не уверен, что сработает: ты во многом ошибаешься: не говорю за него, – он кивнул в сторону спящего, – но за себя – ручаюсь.              Лань Ванцзи не стал спорить. Белые одежды в следующую секунду скрылись за пологом шатра, и помещение вновь погрузилось в полутьму. Цзян Чэн вздохнул, потёр виски и сжал переносицу, исподлобья глядя на Вэй Усяня. На этот раз его забава действительно вышла из-под контроля: как бы он не переваривал Лань Ванцзи, за него было… не обидно даже, неприятно. Вэй Усянь никогда не говорил, что между ними любовь на века – но Лани, как знал Цзян Чэн, влюблялись один раз и на всю жизнь. Пусть Ланем он и не был, но Цзян Чэн понимал, что это такое и что бывает, когда объект симпатии не отвечает взаимностью.              Он ещё некоторое время беспокойно шагал по шатру, пытаясь успокоиться, но, быстро смекнув, что это бесполезно, направился к Вэй Усяню. Губы того выглядели слишком призывно – розоватые, слегка приоткрытые, манящие. Цзян Чэн склонился и почувствовал на щеке чужое тёплое дыхание. На пробу провёл носом по скуле – кожа тоже была тёплой и вкусно пахла чем-то пряным. Ему стоило наклониться чуть ближе, и тогда бы их губы встретились в коротком, почти целомудренном поцелуе. Цзян Чэн мечтал об этом с пятнадцати лет, но сейчас что-то останавливало его. Это не было страхом – больше походило на неуверенность. Он знал, что, как только они поцелуются, как прежде уже не будет. Вернуться к привычной линии поведения, вести себя подчеркнуто отстранённо, встречаться раз в несколько месяцев под незначительными предлогами – всё могло исчезнуть так же легко, как когда-то Пристань Лотоса. Цзян Чэн не был уверен, что готов к этому.              Вэй Усянь многое обещал ему – что в этой, что в прошлой жизнях. И ни разу не сдержал ни одного обещания. Рушить то, что они выстраивали последний год, казалось невыносимым – Цзян Чэн бы не выдержал потерять его ещё раз. Он не знал, как сработает проклятье, и Вэй Усянь не давал никаких гарантий, что не забудет и не отмахнётся от него, как только откроет глаза. Он даже не был уверен в том, что Вэй Усянь любит его – не как младшего брата, не как человека, являющегося дядей его обожаемого племянника, не как друга – а как человека, с которым ему хотелось бы быть. Вэй Усянь никогда никого не любил так – и их брак с Лань Ванцзи, как оказалось, только подтверждал эти мысли.              Цзян Чэн выдохнул, вдохнул спёртый, густой воздух снова, решаясь – его жизнь давно погрязла в сомнениях и разочарованиях, он, надо думать, был в силах справиться с ещё одним. Зажмурился по-детски крепко и коснулся губами щеки. Прикосновение вышло не слишком долгим, но определённо дольше, чем планировалось – но он просто не мог заставить себя отстраниться. Возможно, это действительно был первый и последний раз, когда ему удалось поцеловать – пусть так наивно и невинно – того, кому он был предан всю жизнь.              Вэй Усянь под ним завозился и сладко, протяжно зевнул. Цзян Чэн отстранился, до конца не веря, что такой глупый способ сработал, и, внешне спокойный, наблюдал за тем, как тот открывает глаза и глупо моргает, фокусируясь на его лице.              – Цзян Чэн? – хриплым со сна голосом пробормотал он, а потом, повторив более осознанно и с каким-то непонятным детским восторгом: – А-Чэн! – пальцами занемевшей руки коснулся своих губ и уставился на него.              Цзян Чэн не мог злиться, видя, с какой непосредственностью Вэй Усянь принял тот факт, что они, должно быть, поцеловались. Он фыркнул и покачал головой, опуская детали:              – В щёку. И чтобы подобными дуростями больше не занимался – не приду.              Разочарование на лице Вэй Усяня было видно невооруженным глазом – Цзян Чэн даже растерялся, настолько откровенно недовольным он выглядел.              – Почему сработало? – пробормотал он, усаживаясь на своём импровизированном ложе. – Дай зеркало, нужно проверить символы…              – Вэй Усянь, – жёстко оборвал его Цзян Чэн, заставив оторваться от попыток рассмотреть свою грудную клетку. – Что, если бы ты не проснулся? Снова не подумал ни о ком, кроме себя?              Вэй Усянь пристыженно опустил голову, напоминая нашкодившего щенка.              – Я знал, что сработает, если это будешь ты, – невнятно буркнул он, боясь взглянуть на него прямо. – Знал.              Цзян Чэн хмуро посмотрел на него, скрестив руки на груди.              – Цзинь Лин едва не сошёл с ума от беспокойства, а твой Лань не погнушался вызвать меня лично – и ты говоришь, что знал? Боже, – он закатил глаза, понимая, что действительно начинает раздражаться, – горбатого не исправит даже могила.              – Я… извинюсь перед ними, – покаянно признал Вэй Усянь. – Просто другого выхода не было.              Цзян Чэн присел рядом с ним. Он не хотел этого, но ноги от волнения и отступившей тревоги переставали его слушаться. Вэй Усянь тут же подполз ближе, бедром касаясь его бедра, и сразу стало спокойнее и теплее – ночи в последнее время не радовали летним теплом.              – Ты говорил так в прошлый раз, – устало сказал Цзян Чэн, прикрывая глаза. – И в позапрошлый. И в позапозапрошлый. Ты всегда так говорил, и в итоге это ни к чему не приводило. Неужели ты не учишься на своих же ошибках? Ты совсем идиот?!              – А что я мог сделать? – в ответ взвился Вэй Усянь, повышая голос. – Что?! Ты слышать меня не хотел! Каждый раз, когда я пытался, ты отказывал мне, ты отказывался от меня. Что я мог сделать?!              Что он мог сделать? Цзян Чэн на мгновение захлебнулся от возмущения: что он мог сделать?! И у Вэй Усяня ещё хватало наглости спрашивать такую глупость. Цзян Чэн никогда не хотел много, он никогда и не требовал чего-то, чего Вэй Усянь не мог бы сделать. В последние месяцы перед его смертью Цзян Чэн не просил ничего вовсе – всё думал о том, как бы облегчить жизнь этому дураку, как бы вытащить его из той ямы, в которой они, как обычно, оказались оба, крепко связанные и неожиданно беспомощные. Они тогда, конечно, не понимали друг друга совсем, но он пытался, пытался так, как никогда не вкладывался ни в кого другого. Гуль бы его побрал, Цзян Чэн на каждом собрании орденов, сжав зубы, буквально вымаливал пару спокойных дней для гребанного Вэй Усяня, а вечерами судорожно размышлял, хватит ли ему людей, чтобы при случае защитить его. Он таскался к нему раз в неделю, приносил свежие продукты, нужные ингредиенты для лекарств, материалы для артефактов, копался вместе с маленьким А-Юанем и чумазым Вэй Усянем в грязи, высаживая и облагораживая лотосы, чтобы сделать это мрачное место хоть немного более уютным. Наступая на горло своей гордости и страху, он делал всё, чтобы Вэй Усянь не чувствовал себя одиноким – и это было тем, чего они оба одинаково боялись. Это было тем, о чём Вэй Усянь прекрасно знал.              И после всего этого Вэй Усянь осмеливался спрашивать, что делать ему?! После того, как оставил его на тринадцать лет неизвестности, а после – ещё на год, избегая как огня?              – Отказывался от тебя? – неожиданно тихо переспросил Цзян Чэн; его глаза пылали яростью: – Я? Возможно, однажды я совершил эту ошибку. Но с тех пор, как ты вернулся, от меня отказывался только ты.              Вэй Усянь почти заскулил, вцепившись ему в руку. Наверное, боялся, что он сейчас встанет и уйдёт, но у Цзян Чэна не было на это сил. Он постоянно переживал о том, как себя вести и что чувствовать, когда Вэй Усянь рядом. Всю жизнь не оправдывая надежд родителей, он знал, что лишь Вэй Усянь принимает его таким, каким он был: с дурным характером и скверным нравом, с трудолюбивой усидчивостью и вечными моралями о том, как должно себя вести. Но когда влюблённость накрыла его с головой, Цзян Чэн не мог не думать о границах дозволенного. Что говорить можно, что нельзя, что можно было делать, чтобы не нарваться на очередную шутку, а что – нельзя, лишь бы не увидеть разочарование. Как подать себя так, чтобы Вэй Усянь не сбежал от него, словно от пожара?              Все усилия оказались тщетны, потому что Вэй Усянь раз за разом уходил, и он не знал, как сделать так, чтобы Вэй Усянь – хотя бы в одной из миллионов Вселенной – выбрал остаться с ним.              Цзян Чэн пару раз дёрнулся, пытаясь его отцепить, но Вэй Усянь держался мёртвой хваткой и что-то тихонечко выл ему в плечо. Он вздохнул, вслушиваясь в бессвязный вэйусяневский лепет. Сейчас, наверное, впервые за десятилетия Вэй Усянь умолял его не уходить – прямо, откровенно, отчаянно. Настойчиво. Вэй Усянь всегда был настойчив в том, чего намеревался добиться. Значило ли это, что он хотел Цзян Чэна здесь и сейчас? И только ли здесь и сейчас? Цзян Чэн пальцами свободной руки с силой сдавил переносицу. Они ходили по кругу, а круг всё не заканчивался и не заканчивался, удивительно. За сегодняшний день он, казалось, прожил всю жизнь, и все равно заканчивал его в обоснованном страхе, от которого клялся себе никогда не бежать. Ни он, ни Вэй Усянь никогда не были трусами, когда дело касалось опасности, так почему тогда в груди сжимался мерзкий ком испуга?              Почему они всё время, пытаясь догнать, не приближались друг к другу ни на метр?              Он расслабился, мысленно заставляя себя успокоиться, перестал вяло вырываться в попытке сбежать. Решил в кои-то веки дать себе шанс, сдаться и просто ждать, пока Вэй Усянь это не заметит.              – Цзян Чэн, Цзян Чэн, – пробормотал Вэй Усянь невнятно, цепляясь за возможность тут же, как сопротивление пропало. – Я не хотел от тебя отказываться. Я бы никогда, если бы знал, что ты меня любишь.              – Я? Тебя? – устало выгнул бровь Цзян Чэн. – Проклятие ещё не выветрилось?              – Меня, – закивал он усердно, чувствуя, как Цзян Чэн смягчается. – Я тебя всю жизнь… я бы не вынес ненависти в твоём взгляде – а кроме неё я ничего и не заслужил. И проклятия не выветриваются, балда: вроде как по статусу тебе положено это знать, – на пробу, опасливо добавил он, наблюдая за реакцией.              Цзян Чэн застыл, пропуская шпильку мимо ушей: он знал, что, если способ, предложенный Ланем, сработает, есть вероятность того, что Вэй Усяню он был хоть немного дорог. Он знал, конечно, он знал, но не был готов к тому, что Вэй Усянь признается в этом столь открыто. Он всегда делал это – вводил Цзян Чэна в ступор, а потом смеялся над его глупым выражением лица, полным непонимания и конфуза. Он всегда делал это – с удивительной проницательностью улавливал момент цзянчэновой слабости и играючи разрушал её парой слов и прикосновений.              Он всегда это делал.              Сейчас не было видно даже намёка на шутливую усмешку – Вэй Усянь говорил серьёзно, уверенно, искренне и выглядел при этом до смешного жалко. Будто брошенный пёс, к которому вернулся хозяин.              Это сбивало с толку – Цзян Чэн давно отвык от такого Вэй Усяня.              Это было приятно – Цзян Чэну вдруг очень захотелось вновь увидеть его улыбку.              – Поэтому выскочил замуж за Лань Ванцзи? Потому что любишь меня? – всё же напоследок спросил он, давая себе последний шанс на побег.              – Лань Чжань меня любит, – зачем-то напомнил Вэй Усянь, всё ещё не отрываясь от него. – Наверное, слишком сильно и слишком незаслуженно. А я его… Не знаю. Он хороший и надежный друг, ему не страшно доверить спину. Так, наверное.              – Тогда зачем?              Вэй Усянь пожал плечами, но в этом движении не было привычной беспечной лёгкости:              – Подумал, что, раз не могу быть рядом с тобой, не хочу умирать в одиночестве. На той стороне оказалось довольно мрачно и холодно.              Цзян Чэн только покачал головой:              – Тебе его не жалко? Сидел бы со своим Ланем и дальше, скрасили бы себе загробную жизнь. Для чего этот цирк?              – А-Чэн, – укоризненно поджал губы Вэй Усянь. – Зачем ты так? Мне его жалко, конечно – разве может быть иначе в такой ситуации? Но мы говорили с ним об этом, ещё после храма Гуанинь: я сказал ему правду. Он всё понимал и всё равно согласился, – Вэй Усянь пожевал губу, как бывало, когда он думал о чём-то, но не мог подобрать правильных слов. – Что касается тебя… Цирк, говоришь… Наверное, это был наш последний разговор. Я не понял, почему ты так отреагировал на простую фразу. А потом подумал: если бы я услышал подобное от человека, которого люблю, поступил бы точно так же. Ты совсем не изменился, А-Чэн. Как и я.              И только теперь Вэй Усянь позволил себе улыбнуться. Цзян Чэн покосился на его печальное, но довольное лицо, и не смог не признать: Вэй Усянь прав. Они оба совсем не изменились, если дело касалось их двоих. Особенно эта улыбка: Цзян Чэн правда был готов пожертвовать всем, лишь бы увидеть её. Она не менялась годами, даже в самые мрачные времена цвела на уставшем, посеревшем лице всё также. И на новом, ещё не до конца знакомом, выглядела всё так же. Цзян Чэн любил её, как любил Вэй Усяня – и это действительно не изменилось.              Вэй Усянь не ошибался в этом, только умело играл. Цзян Чэн, как оказалось, тоже.              Тот вдруг беспокойно придвинулся ещё ближе, едва ли не садясь ему на колени, нежно взял его лицо в руки и с тревогой затараторил:              – А-Чэн? Что случилось? Я сказал что-то не то? А-Чэн!              Он недоумённо моргнул и почувствовал влагу, скопившуюся в уголках глаз. Большой палец бережно стёр слезинку и погладил чувствительную кожу. Эта незамысловатая ласка выбила его из колеи окончательно, Цзян Чэн слегка склонил голову к чужой ладони и потёрся о неё, напоминая большую собаку. Вэй Усянь ойкнул от неожиданности, боясь спугнуть, напрягся всем телом и погладил его второй рукой возле виска – ощущение было щекотное, но приятное. Он молчал, не желая ничего говорить, а, может, отыгрываясь за те годы, когда Вэй Усянь предпочитал не отвечать на его зов, а тот продолжал бормотать что-то, что особо не имело смысла, пока, наконец, не взмолился, доведённый тревогой до края:              – Ну, скажи что-нибудь? Что мне сделать?              Цзян Чэн, слегка улыбнувшись уголками губ – нервничает, так и надо, – покачал головой, поддаваясь ему в очередной раз – жестокости в нём было всё же меньше:              – Надо отправить письмо Цзинь Лину, чтобы он не волновался. Бедный ребёнок чуть с ума не сошёл от беспокойства. Я обещал ему вернуться к рассвету, если всё будет благополучно.              Вэй Усянь тут же засуетился, попытался отойти от него, чтобы добыть бумагу и чернил и составить короткое послание, но Цзян Чэн не дал. Иногда не в меру деятельный Вэй Усянь перегибал палку, желая ему угодить. Цзян Чэн его понимал – он вообще, как оказалось, многое понимал верно, закрывая глаза на главное.              Лепет Вэй Усяня его успокаивал – от него сразу легчало на душе и сердце отпускала грызущая тоска, потому что Вэй Усянь всегда говорил много, когда был счастлив. Однако сейчас ему хотелось побыть в тишине: он сдавил чужую руку, не давая ему отстраниться, и, не слушая шутливые возмущения, попросил:              – Вэй Усянь, просто помолчи. Этого достаточно.              Вэй Усянь замолчал тут же, притулив голову ему на плечо. Сразу послушался, надо же – Цзян Чэну понравилась эта новая сторона, которую он видел слишком редко. Впереди их определённо ждал слишком длинный путь, чтобы узнать друг друга заново: пусть они не изменились, смятение чувств и переплетение обид не разшрушались так просто.              Но, подумал Цзян Чэн, подбородком касаясь его макушки, он готов к этому. Они готовы. Иначе и быть не могло – теперь он был в этом уверен.              Поводок оказался о двух концах.