Желанная Львица

— Он был доволен! — вырвалось у него, голос дрожал от ярости и унижения. — Ты понимаешь, Северус? Доволен! Как будто я его личный садовник ! «Продолжайте в том же духе», — сказал он. Теперь я обречён таскаться на этот проклятый магловский базар до скончания веков, чтобы выбирать для его… для его беременной львицы самые лучшие фрукты! Снейп медленно повернулся от своих склянок. Его лицо, освещённое зелёным светом от тигля, было невозмутимо. — И что в том дурного, Майкл? — его голос прозвучал тихо и ядовито. — Ты жаждешь славы? Мечтаешь о подвигах? — Он презрительно фыркнул. — Подвиги губят. А тихая, никчёмная работа… она позволяет оставаться в тени. И жить. — Жить? — Майкл горько рассмеялся. — Ты называешь это жизнью? Ползать по грязному рынку, выискивая фрукты для женщины, которая… Он запнулся, не в силах выговорить это вслух. (Для женщины, которую я люблю. Для женщины, которая сходит с ума в заточении). — …для которой это не имеет никакого значения, — закончил он глухо. Снейп подошёл ближе, его чёрные глаза сузились. — Ошибаешься. Имеет. И твоя «никчёмная» работа, — он с силой тыкнул пальцем в сторону корзины, — возможно, единственное, что связывает её с миром за пределами этих стен. Единственное, что напоминает ей, что не все забыли о ней. Он отвернулся и снова взялся за свою колбу. — Так что хватит ныть, мальчик. Возьми свою корзину и сделай то, что ты делаешь лучше многих здесь, — будь незаметным. И если ты действительно ей предан, то будешь молиться, что твоя участь навсегда останется столь же «унизительной». Потому что альтернатива куда страшнее. Майкл, вышел во внутренний двор Мэнора, пытаясь прогнать прочь гнев. Прохладный ночной воздух должен был бы освежить, но он лишь обжигал лёгкие, напоминая о несвободе. Едва он сделал несколько шагов по замшелой брусчатке, как из тени арки вышли двое пожирателей. Они преградили ему путь, и на их лицах читалось неприкрытое презрение. — Эй, сквиб, — сипло бросил один из них, тыкая пальцем в грудь Майкла. — Не расслабляйся. Для тебя задание. Его напарник с ухмылкой сунул Майклу в руки свёрнутый лист пергамента. — Лорд приказал. Собирай свою корзинку и тащись обратно на свой жалкий магловский базар. — Он с наслаждением растянул слова. — Нужны овощи. Свежие. Отборные. Для питания нашей леди. Майкл развернул пергамент. Список был коротким, но издевательским в своей простоте: морковь, картофель, лук. Самые обычные, базовые овощи. То, что любой домовой эльф мог бы добыть мгновенно и без риска. Но нет. Это должен был сделать он. Его пальцы сжали пергамент так, что бумага смялась. Лорд превращал Минерву в центр своего больного внимания, а его — в посмешище, в слугу, бегающего по поручениям. — Услышал, сквиб? — пожиратель толкнул его плечом. — Не задерживайся. Наша леди не должна ждать своего ужина. Второй пожиратель, тот, что стоял чуть позади, выступил вперёд. Его ухмылка стала шире, глаза блеснули грязным, похотливым огоньком. — Да, именно, — он протяжно облизнул губы, растягивая слова, наслаждаясь моментом. — Наша... секс-леди не должна худеть. — Он намеренно сделал отвратительный акцент на слове — Нужно поддерживать её... красивые формы. Все эти изгибы... — он провел рукой по воздуху, очерчивая вульгарный силуэт, — ...должны оставаться такими же соблазнительными. Для нашего Лорда, конечно же. Его товарищ фыркнул, одобрительно хрипя. — Верно! Чтобы нашему Владыке было... приятнее. Они оба громко, по-хамски рассмеялись, их смех резал тишину двора, как нож. Майкл стоял, превратившись в статую. Он не дышал. Каждое их слово впивалось в него, как раскалённая спица. Он чувствовал, как дрожат его руки, сжимаящиеся в кулаки. Ему хотелось броситься на них, разорвать эти ухмыляющиеся рты, заставить их замолчать навсегда. Но он помнил. Помнил предупреждение Снейпа. Он опустил голову, пряча глаза, полые ненависти. — Я понял, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Пожиратели, получив свою порцию унижения, с насмешливыми поклонами развернулись и ушли, их смех ещё долго эхом отзывался в его ушах. _____ «Самые лучшие. Самые свежие», — звучало в его голове навязчивой мантрой. Он взял одну, ощутив под пальцами прохладную, твёрдую гладкость. Он сглотнул ком в горле и отложил морковь в сторону — слишком вялую. — Молодой человек, выбирайте, не стесняйтесь! — крикнула полная женщина в фартуке, и Майкл вздрогнул, вынырнув из своих мыслей. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и перешёл к следующему продавцу. Картофель. Он перебирал клубни, оценивая их вес, отсутствие глазков, плотность кожицы. «Секс-леди». Слово жгло его изнутри. Он видел перед собой не вульгарный жест пожирателя, а её лицо — гордое, строгое, с тенью непрошеной улыбки, которую он когда-то, в другом мире, смог вызвать. И сейчас это лицо было искажено болью. Он так сосредоточился, что не заметил, как к нему подошёл пожилой магл. — Для супа берёте, сынок? — добродушно спросил тот. — Мой вам совет, вот этот сорт, «ред скарлет» — сахаристый, рассыпчатый. Жена обожает. Майкл уставился на него, на секунду потеряв дар речи. Простая человеческая забота, совет о картошке для жены — это было настолько чуждо, настолько нормально. — Да, — прохрипел он наконец. — Для… для самого важного человека. Он взял тот самый сорт, тщательно отобрав каждый клубень. Лук, плотный и блестящий, с сухой шелухой. Пучок зелени, пахнущий летом. Каждый предмет в корзине был немым укором тому, что происходило за стенами Мэнора. Здесь была жизнь, простая и настоящая. Там — извращённый театр. Когда корзина наполнилась, он заплатил, не торгуясь, и быстро зашагал прочь, чувствуя на себе спокойные, ничего не подозревающие взгляды маглов. Он нёс не просто овощи. МИНИСТЕРСТВО МАГИИ Полдень в Министерстве Магии был обманчиво спокоен. Золотые часы в атриуме отсчитывали секунды с безмятежным равнодушием, солнечные лучи, преломляясь в магических витражах, рисовали на полированном полу яркие, но пустые узоры. Однако под этой тонкой плёнкой порядка кипела тихая паника. Гермиона Грейнджер стояла у огромного окна своего кабинета, сжимая в руке свёрток с донесениями. Она смотрела не на сверкающий Лондон, а куда-то вглубь себя, туда, где бушевали противоречия. «Мы отступили. Мы оставили её. Разумно. Прагматично. Правильно». Логика выстраивала железные аргументы. Жизни сотен невинных против жизни одного человека, пусть и самого дорогого. Математика сходилась, этика отступала перед грубой утилитарностью. Но за спиной у неё, на диване, спал Хьюго, утомлённый играми. Его ровное дыхание было живым укором. Каждый раз, глядя на него, она вспоминала глаза Минервы Макгонагалл — те самые, что смотрели на неё, на Гарри, на Рона, когда они были не министрами и героями, а просто испуганными детьми, нуждавшимися в защите. Она никогда не отступила бы, рассчитывая шансы. Она просто встала бы на их пути. «Какой ценой? — нашептывал холодный внутренний голос. — Ценой этого спящего мальчика? Ценой Роуз?» Она закрыла глаза, чувствуя, как её разум разрывается на части. Её долг — принимать невозможные решения. Но она была и той девочкой из Гриффиндора, которую когда-то профессор Макгонагалл научила не отступать, даже если все шансы против тебя. Дверь кабинета Гермионы отворилась без стука — знакомый резкий скрип дерева о камень. На пороге, опираясь на посох, стоял Аластор Грюм. — Грейнджер, — прохрипел он, его голос был похож на скрежет камней. Он не использовал её официальный титул. Он тяжело переступил порог, и дверь захлопнулась за ним, отсекая внешний мир. — Сидишь тут, взвешиваешь? Жизни всех этих семей... против одной ведьмы. Грюм остановился перед её столом, его деревянная нога глухо стукнула о пол. — Знаешь, что самое мерзкое в нашей работе? Не трупы. Не проклятия. А вот эти вот... весы. — Он с силой ткнул пальцем в воздух. — Когда на одну чашу ложится целый город, а на другую — один человек. И неважно, кто этот человек. Герой. Учитель. Друг. Он перевёл свой сумасшедший взгляд на спящего Хьюго, и на мгновение в его единственном глазу мелькнуло что-то неуловимо мягкое. — Мы все бессильны перед такой арифметикой, Грейнджер. Все. Даже я. — Он горько усмехнулся. — Постоянная бдительность не поможет, когда нужно выбрать, чьих детей хоронить. Грюм тяжело вздохнул и посмотрел прямо на Гермиону. — Макгонагалл... она бы первая пристрелила любого, кто предложил бы спасти её ценной Хогсмида. Ты это знаешь. Я это знаю. — Он снова ткнул посохом в пол. — Но это знание не греет душу, когда ты принимаешь решение. И не снимает вину. Мне мерзко… — Сидеть сложа руки — именно то, чего он от нас и ждёт, Аластор, — её голос прозвучал тихо, — Он ждёт, что мы парализованы. Что груз этой «арифметики», как вы называете, навсегда сковал нам волю. Она выпрямилась за своим министерским столом, отодвинув прочь свитки с отчётами. — Да, мы не можем вести армию к его стенам. Не сейчас. Он держит над нами дамоклов меч, и этот меч — жизни невинных. — Она провела рукой по лицу, — Но мы можем сделать так, чтобы сами эти стены начали рушиться изнутри. Трещину, Аластор. Мы можем создать трещину. — Он думает, что забрал у нас всё, поставив нас перед этим выбором. Но он забыл одну вещь. Мы не просто солдаты. Мы — учителя, инженеры, чиновники, отцы и матери. И наша война не всегда ведётся заклинаниями. Иногда она ведётся терпением, связями и упрямой, неугасимой верой в то, что даже самая твёрдая стена может быть разъедена изнутри капля за каплей. Грюм фыркнул: — Трещина? — его хриплый голос был полон скепсиса, выстраданного годами предательств и ловушек. — В Мэноре? Там каждая тень принадлежит Лорду. Каждая крыса — его шпион. Искать там союзника — всё равно что искать сухую спичку в пруду. Он тяжело переступил с ноги на ногу, его деревянный протез глухо стучал по полу. — Допустим, ты найдёшь кого-то. Какого-нибудь запуганного слугу или пожирателя, у которого дрогнула рука. — Грюм прищурился. — Ты думаешь, Лорд этого не почует? Он хитрый, Грейнджер. Он чует предательство, как акула — кровь в воде за милю. Один неверный шаг, один провал — и он не просто убьёт этого человека. Он заставит его говорить. И тогда он узнает всё. Все наши тайные каналы, все убежища, все семьи, что мы пытаемся защитить. Он сделал паузу, чтобы его следующие слова прозвучали с леденящей душу тяжестью. — И мы потеряем не просто шанс спасти Макгонагалл. Мы потеряем всё. Весь наш хрупкий тыл рухнет. И Хогсмид покажется тебе детской забавой по сравнению с тем адом, который он тогда устроит. Ты готова поставить на кон жизни тысяч ради одного призрачного шанса? Его единственный глаз, полный мрачной проницательности, буравил Гермиону, требуя честного ответа. Он не отрицал её порыв. Он просто указывал на чудовищную цену возможной ошибки в игре с тем, для кого человеческие жизни были всего лишь разменными фишками.