Желанная Львица

Мгновение спустя призраки прошлого рассеялись, как дым. Лорд стоял перед палочкой Минервы Макгонагалл, и его лицо снова стало безжизненной маской. Ни тени боли, ни отблеска юношеской обиды. Вспоминать было… больно. Это была физиологическая, почти аллергическая реакция. Каждое воспоминание о тех днях, о её взгляде, полном недоверия и отвращения, о её голосе, унижавшем его перед всем классом, вызывало в его искалеченной душе спазм чего-то тёмного и едкого. Это было напоминание о времени, когда он был слаб. Когда он чего-то хотел, чего-то ждал и был отвергнут. Когда он ещё мог чувствовать что-то, отдалённо напоминающее боль от несправедливости. Он выжег это. Выжег дотла, вместе со всем остальным, что делало его человеком. Теперь эти воспоминания были не более чем архивными записями, холодными фактами, объясняющими его нынешние действия. Он протянул руку, но не коснулся палочки. Его пальцы замерли в сантиметре от её тёплого, золотистого свечения. Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Охранники замерли в неподвижности.

***

Беллатриса и Рудольфус Лестрейндж, погружённые в тихий, напряжённый разговор, двигались по главному коридору, когда навстречу им, окружённая двумя безмолвными стражами, вышла Минерва. Она шла медленно. Увидев её, Беллатриса мгновенно прервала мужа. Её лицо расплылось в ехидной, ядовитой улыбке. — О, смотри-ка, наша дорогая леди на прогулку вышла! — её голос зазвенел фальшивой сладостью. — Подышать воздухом, профессор? Или, может, ищете, куда бы снова сбежать? Не рекомендую, охрана нынче… бдительная. Минерва не замедлила шаг. Она даже не повернула голову, лишь её взгляд скользнул по Беллатрисе. Молчание было её ответом, и оно бесило Беллатрису ещё больше. — Что, язык проглотили? — продолжала она, загораживая путь, хотя стражи тут же сделали предупреждающий шаг вперёд. — Или все силы уходят на то, чтобы носить нашего будущего господина? Должно быть, тяжело в ваши-то годы. Старой ведьме с ребёнком в утробе… как вы справитесь-то? Роды, ночи без сна… — она сладострастно вздохнула. — Ох… как мне вас жаль. И вот тут Минерва остановилась. Она медленно, очень медленно повернулась к Беллатрисе лицом. В её изумрудных глазах не было гнева. — Милая Беллатриса, — начала она тихо — Твоё беспокойство трогательно. Но, знаешь, у меня возникла другая мысль. Может, ты так кипятишься не из-за моего возраста или предполагаемых тягот материнства… — Минерва сделала паузу, позволяя своим словам достичь цели. — А потому, что Лорд выбрал для этой роли меня, а не тебя? Эффект был мгновенным. Ухмылка сползла с лица Беллатрисы. Её глаза расширились, в них вспыхнула дикая, животная ярость. Минерва не стала ждать ответа. Она смерила побледневшую Беллатрису последним ледяным взглядом, полным безразличия, развернулась и, не оборачиваясь, продолжила свой путь во двор. Рудольфус наблюдал за этой короткой, но смертоносной дуэлью, и на его обычно апатичном лице отразилось что-то вроде усталого сожаления. Когда Минерва удалилась, а Беллатриса всё ещё стояла, трясясь от ярости и унижения, он повернулся к жене: — Белла… — Она резко обернулась к нему. — Надо бы стыдиться. Мы же… мы оба учились у неё. Помню, как ты… — он с трудом подобрал слово, — …обожала её на втором курсе. Говорила, что она единственная, кто относится к вам серьёзно, не сюсюкается. Ты пыталась подражать её походке, её манере говорить… Зачем теперь выливать на неё этот яд? Она и так в ловушке. — Что? — выдохнула она наконец. — Ты… ты сейчас защищаешь её? Её? Да что с вами?! Он не ответил, развернулся и пошёл прочь в противоположную от неё сторону.

***

— …вышла замуж. За Элфистоуна Урхарта. Сначала была тишина. Густая, звенящая, как натянутая струна. Лорд сидел в своём кресле, его пальцы перестали барабанить по подлокотнику. Его лицо было обращено к окну, и она видела только резкий профиль. Потом он медленно, очень медленно повернул голову. И Беллатриса увидела его глаза. В них не было привычного алого холодного огня. Там бушевало что-то первобытное, тёмное, неконтролируемое. — Что? — это был даже не вопрос. Это был низкий, хриплый звук, исходящий из самой глубины его существа. Она попыталась повторить, но он уже вскочил. Его движение было настолько резким, что тяжёлое кресло отлетело назад и с грохотом упало на пол. — ЭЛФИСТОУН?! — его рёв оглушил её. Он не просто кричал. Он изрыгал слова, как яд, его лицо исказилось гримасой чистой, нефильтрованной ненависти. — ЭТОТ ЖАЛКИЙ, ДРЯХЛЫЙ МЕШОК С КОСТЯМИ?! ЭТОТ ПОГАНЫЙ, ВЫСОХШИЙ СТАРИКАШКА, КОТОРЫЙ СМОЖЕТ ЕЁ КАСАТЬСЯ ТОЛЬКО ДРОЖАЩИМИ ОТ СТАРОСТИ РУКАМИ?! Он начал метаться по кабинету, как тигр в клетке. Его мантия взметалась за ним, сметая со столов всё на своём пути. Хрустальный графин с тёмным зельем взлетел в воздух и разбился о каминную решётку, залив пол кроваво-багровой жидкостью. Свитки летели, как осенние листья. — ОНА ВЫБРАЛА ЕГО?! ЭТУ ГНИЛЬ?! ЭТОТ ПРАХ, ЗАПУТАВШИЙСЯ В СВОИХ СОБСТВЕННЫХ МОРЩИНАХ?! — он выл, и в его голосе не было ничего человеческого. Была только животная ярость отвергнутого хищника, увидевшего, как его добычу уводят прямо из-под носа. И не другим хищником, а падальщиком. Он схватил со стола тяжёлый серебряный прибор неясного назначения и с силой швырнул его в стену. Металл вмялся в камень с оглушительным звоном. — СУКА! КАК ОНА ПОСМЕЛА! КАК ОНА ПОСМЕЛА ПРИКОСНУТЬСЯ К НЕМУ, КОГДА… — он оборвал сам себя, скрипя зубами так, что Беллатрисе послышался звук ломаемой кости. — ОНА МОЯ! — проревел он в заключение, и эти слова, полные безумного, больного собственничества, застыли в воздухе, тяжелее любого проклятья. — МОЯ! А ОНА… ОНА ПОШЛА К ЭТОМУ… К ЭТОМУ МАГЛОВСКОМУ ОБРУБКУ В ЕГО ПРОКЛЯТОМ ЗАМКЕ! Его взгляд, дикий и невидящий, упал на собственную мантию. Со странным, почти детским жестом отвращения он сорвал её с плеч и с силой швырнул прямо в пылающий камин. Затем он шагнул к Беллатрисе. Он схватил её за плечи — с такой силой, что её кости затрещали. Он тряс её, его пальцы впивались в её плоть. —Скажи! — его голос был не криком, а рычанием, полным такой мучительной, почти юношеской агонии, что Беллатрисе стало физически дурно. — СКАЖИИИ! Чем я не лучше этого уродца?! Этого старика, этого высохшего чурбана?! Он тряс её снова, будто пытаясь вытрясти ответ из неё. — Я — богат! Я — молод! Я — СИЛЬНЫЙ! — Почему?! ЗАЧЕМ она не выбрала МЕНЯ?! В этот момент последние остатки образа всемогущего, холодного повелителя рухнули. Его ярость была лишь ширмой для всепоглощающей боли отвержения, для удара по самолюбию, с которым он не смог справиться. В её голове, поверх страха и боли, одна мысль звучала оглушительно громко: «Он сошёл с ума. Окончательно. Совершенно. Это не гнев владыки. Это истерика мальчишки, которому не купили игрушку». Его сила, его магия, его титаническая воля — всё это было подорвано, сломлено одним фактом: Минерва Макгонагалл предпочла ему другого. И в этой его уязвимости, в этой ране, которая, как она теперь видела, никогда не зажила, была её собственная, извращённая надежда. Если та женщина могла так на него повлиять… может, и она, Беллатриса, когда-нибудь… — Убирайся, — прошипел он. — И чтобы я никогда больше не слышал этого имени. Никогда. Тяжёлые двери воспоминаний захлопнулись. Воздух вокруг неё казался густым от прошлого. Она медленно выдохнула: — Даже если бы не было ребёнка… — прошептала она в тишину, — …он всё равно не бросил бы её. Никогда. Ребёнок, наследник — это был предлог. Удобный, весомый, но всего лишь предлог. Истина же крылась в той самой сцене из прошлого, в том, как он кричал не о политическом превосходстве, а о личном предпочтении. «Почему она не выбрала меня?» Беременность не делала Минерву Макгонагалл ценной. Она лишь приковывала её к нему ещё прочнее, давала ему иллюзию окончательного владения. Но даже без этого… даже если бы она оставалась бесплодной, неприступной, холодной профессоршей в далёком Хогвартсе, он бы всё равно пришёл за ней. Может, позже. Может, иначе. Но пришёл бы. Потому что она была его навязчивой идеей. Его неудавшейся победой. Его вечным укором. «Он одержим ею», — Можно было убить всех её поклонников, сжечь Хогвартс, повергнуть весь мир, но вырвать Минерву Макгонагалл из его сознания было невозможно. Она жила там, как заноза, как наваждение, как единственная… любовь? Нет… он разве умеет любить? Ответ примитивен.