Желанная Львица

Перемены. Группа гриффиндорцев, старшеклассников, сбились в кучу, их шёпот был громким и грязным. Он уловил обрывки: «...ножки-то у неё...», «...строгая, но под этой мантией...», похабный смешок. Ярость, внезапная и всепоглощающая, охватила его. Драка в тёмном коридоре была жестокой. Он не кричал заклинаний — это было бы глупо. Он бил кулаками, с холодной, методичной жестокостью, вымещая на них всю свою ненависть к их вульгарности, к их глупости, к тому, что они посмели. И затем — её шаги. Резкие, быстрые. Свет от её палочки озарил сцену: он, с окровавленными костяшками пальцев, они — с разбитыми носами и синяками. — Что здесь происходит?! Гриффиндорцы, хитрые и трусливые, тут же заныли, изображая невинных жертв, обвиняя «слизеринского выродка» в неспровоцированном нападении. Они говорили о чём-то совсем другом, о мелкой ссоре. Он стоял, тяжело дыша, глядя на неё. Он ждал, что она увидит. Увидит правду в его глазах, в их виноватых взглядах. Что она поймёт. Но её взгляд, полный разочарования и гнева, был обращён только на него. — Реддл! — отчеканила она. — Драка? В моей школе? Перед всем коридором? Неделя отработок! И принесите объяснительную директору! Он не сказал ни слова. Не попытался оправдаться. Он просто смотрел на неё, защищал её честь, а она наказала его. После того как гриффиндорцы, едва сдерживая торжествующие ухмылки, разошлись, она резким жестом указала ему следовать за собой. Он шёл за ней по коридору, его сердце колотилось не от страха наказания, а от лихорадочной надежды. Сейчас он всё объяснит. Она должна понять. В её кабинете он был редко. Она не села за свой стол. Она стояла перед ним, скрестив руки на груди, и её взгляд… В нём не было гнева. Было холодное, безжалостное разочарование и отвращение. Так смотрят на что-то неприятное, на досадную помеху, на самую худшую черту характера, проявившуюся в ученике, от которого ждали большего. — Ну, Реддл, — начала она, и её голос был ровным, ледяным. — Объяснитесь. Что, по-вашему, оправдывает такое поведение? Он рассказал о грязных шёпотах, о похабных намёках, о том, что они оскверняли её имя, её достоинство. Он говорил, что не мог этого стерпеть. В его словах, несмотря на всю сдержанность, сквозила неподдельная, юношеская ярость за неё. Она слушала. Не перебивая. Но по мере его рассказа её лицо не смягчалось. Оно становилось всё более замкнутым, всё более недоверчивым. Когда он закончил, в кабинете повисла тяжёлая тишина. — Вы хотите сказать, Реддл, — наконец произнесла она, — что ученики Гриффиндора, мои гриффиндорцы, осмелились бы на такое? На такие… низкие, грязные разговоры обо мне? В её голосе звучало не просто неверие. Звучала оскорблённая гордость дома, слепая вера в «своих». И абсолютное, непререкаемое убеждение, что слизеринец, особенно такой замкнутый и странный, как Реддл, попросту лжёт, чтобы оправдать свою агрессию и выгородить себя. — Я знаю этих юношей, — продолжила она, и её слова падали, как камни. — Они могут быть вспыльчивыми, глупыми, но у них есть честь. То, что вы описываете… это недостойно. И использовать это как оправдание для кулачной расправы в коридоре — вдвойне недостойно. Особенно от ученика с вашими… способностями. Она посмотрела на него так, словно видела не защитника, а клеветника, пытающегося очернить её дом грязной ложью. — Ваше наказание остаётся в силе. И надеюсь, это время заставит вас задуматься о том, как на самом деле следует защищать честь — не кулаками в тёмных углах, а достойным поведением и чистотой помыслов. Она отвернулась, явно давая понять, что разговор окончен. Для неё история была ясна: её львята могли подраться из-за пустяка, но не опустились бы до грязи. А этот одарённый, но холодный слизеринец просто выдумал мерзость, чтобы выглядеть благороднее. Том Реддл не стал спорить. Он просто стоял, чувствуя, как её слова, её неверие, её предвзятость разбивают что-то внутри него на тысячи острых осколков. В тот момент в его сердце, рядом с обидой, умерла последняя, крошечная надежда на то, что кто-то в этом мире сможет увидеть его истинную суть. Если даже она, самая проницательная и справедливая, как он считал, не увидела… значит, мир был слеп. И единственный способ заставить его увидеть — это не искать одобрения, а навязать ему свой порядок. Силой. Страхом. Чтобы больше никто и никогда не посмел усомниться в его слове. И чтобы она, когда-нибудь, смотрела на него не с отвращением, а с тем же благоговейным страхом, что и все остальные. Урок трансфигурации. Смешанный класс — Гриффиндор и Слизерин. Воздух гудел от напряжения двух соперничающих домов. Минерва Макгонагалл вошла, её походка была резкой, целенаправленной. Она подошла к своему учительскому столу, чтобы положить кипу пергаментов. На столе, небрежно брошенная, лежала сложенная записка. Она взяла её длинными, строгими пальцами и развернула. Её лицо, обычно такое сдержанное, в считанные секунды преобразилось. От шеи к щекам поползли густые пятна румянца, но не от смущения — от всепоглощающего, кипящего гнева. Её глаза, за стеклами очков, стали ледяными осколками. Она прочла записку ещё раз, и её пальцы сжали бумагу так, что она смялась. «Моя крошка Минни, ты сегодня выглядишь чертовски сексуально. Жду тебя после уроков в моей комнате. Т. Р.» Внизу стояли инициалы. Т. Р. Том Реддл. Её взгляд, словно волшебный локатор, пронёсся по классу и намертво зацепился за него. Тома Реддла. Он сидел, как всегда, с идеальной осанкой, его тёмные глаза наблюдали за ней с привычным, нечитаемым интересом. Обычно она этот взгляд игнорировала, отводя глаза. И в её сознании мгновенно сложилась картина: его странная, не по годам взрослая манера, его холодность, та самая драка, которую он пытался оправдать ложью о её учениках… и вот теперь это. Грязная, похабная записка с его инициалами. — ТОМ РЕДДЛ! Его имя громыхнуло в тишине класса, как раскат грома. Даже самые сонные гриффиндорцы вздрогнули и выпрямились. Все замерли. Реддл медленно поднялся. Он подошёл к её столу. Она швырнула ему смятую записку прямо в грудь. — Объясните ЭТО! — её голос звенел, срываясь на высокой, яростной ноте. — Что это за мерзость? Что это за гнусная, низкопробная шутка?! Он поднял записку, разгладил её и прочёл. Его взгляд скользнул по тексту, затем поднялся и метнулся к двум гриффиндорцам, сидевшим в дальнем ряду. К тем самым, что тогда в коридоре… Их лица были нарочито невинны, но в уголках ртов прятались едва уловимые, торжествующие усмешки. Он всё понял. Месть. Подстава, примитивная, но блестяще сработавшая на её предубеждениях. — Профессор, — его голос был тихим, ровным, но каждый слышал его в гробовой тишине. — Это не я писал. — НЕ ВРИТЕ МНЕ! — она ударила ладонью по столу, заставив вздрогнуть чернильницу. — Ваши инициалы здесь! На моём столе! После той вашей… выходки в коридоре! Вы думаете, я не вижу связи? Вы думаете, я не вижу, как вы на меня смотрите? С каким… неподобающим интересом! Она была вне себя. Унижение от грязного текста смешалось с яростью от того, что её авторитет, её личные границы попрал тот самый ученик, который уже вызывал у неё глубочайшее отторжение. — Вы — самый одарённый ученик на своём курсе, Реддл! И вы тратите свой ум на такое? На похабные записочки? На попытки осквернить… — она запнулась, с трудом переводя дух, — …осквернить отношения между преподавателем и учеником? Это отвратительно! Это низко! Это недостойно даже самого последнего хулигана, а не префекта! Каждое её слово било точно в цель, но не в ту, в которую целились настоящие виновники. Она выставляла его на всеобщее посмешище, унижала перед всем классом, перед гриффиндорцами, которые еле сдерживали смех. — Заберите свои вещи. И марш в кабинет директора! Сейчас же! Я напишу ему отдельное письмо! Ваше поведение выходит за все мыслимые рамки! Том Реддл стоял перед ней, сжимая в руке злосчастную записку. Он смотрел на её разгневанное, прекрасное в своей ярости лицо и чувствовал, как последние остатки чего-то тёплого и надеющегося в его душе превращаются в лёд. Он не стал оправдываться во второй раз. Он просто молча наклонил голову в холодном, почтительном поклоне — пародии на уважение — развернулся и вышел из класса. Её несправедливая ярость, её слепая вера в «своих» и мгновенная готовность поверить в самое худшее о нём… это был последний гвоздь в крышку гроба его юношеских иллюзий. Пыльный кабинет, заполненный анкетами для выпускников Министерства — стандартная процедура, рутина. Один из вопросов был простым и, казалось бы, безобидным: «Назовите вашего любимого и наименее любимого преподавателя за годы обучения в Хогвартсе». В графе «любимый» он поставил прочерк. Ни один учитель не заслужил этой категории. Но графа «нелюбимый»… Его перо на мгновение замерло над бумагой. Он вывел чётким, безупречным почерком: «Профессор Минерва Макгонагалл». Он был единственным. Единственным за всё время существования этой анкеты, кто написал её имя в этой колонке. Когда результаты были собраны и проанализированы, они оказались поразительными: 70% всех выпускников назвали Макгонагалл своим любимым преподавателем. А в графе «нелюбимый» 99% написали «нет» или оставили пустым. И среди этого единодушного признания и уважения — один-единственный, резко контрастирующий ответ. Кабинет директора Анкеты просматривал Альбус Дамблдор. Он прочёл имя в графе «нелюбимый», и…Он знал о странностях Реддла, о его влиянии на других учеников, о той тёмной ауре, что окружала его. И этот ответ… это была не просто неприязнь к строгому учителю. Это была личная, целенаправленная отметина. Печать отвержения, поставленная тем, кто, как чувствовал Дамблдор, не способен на обычные человеческие привязанности, но способен на глубокую, затаённую обиду. Дамблдор отложил эту анкету в сторону, его лицо стало серьёзным. Он не знал всех деталей, но этот единственный, холодный выбор Тома Реддла стал для него ещё одним маленьким, но ярким маячком, указывающим на глубокую пропасть в душе этого необыкновенного и пугающего молодого человека. Пропасть, в которой не было места для признания авторитета, уважения к заслугам или простой благодарности. Только для расчёта и запоминания обид. Он пригласил их к себе в кабинет на следующий день после того, как просмотрел анкеты. Минерва вошла первой, её осанка была безупречной, но в глазах читалось лёгкое недоумение. Том Реддл последовал за ней. — Профессор Макгонагалл, мистер Реддл, — приветствовал их Дамблдор, жестом предлагая сесть. Его ярко-голубых глазах, скользнувших от одного к другому, играли искорки чего-то острого. — Благодарю, что нашли время. Речь пойдёт об итогах выпускных анкет. Минерва слегка нахмурилась. — Анкет, Альбус? Разве в них есть что-то, требующее нашего общего внимания? — О, подчас самые обыденные вещи могут быть весьма показательными, — парировал Дамблдор, беря со стола стопку бумаг. — Возьмём, к примеру, вопрос о предпочтениях в преподавательском составе. Статистика, знаете ли, выдалась весьма любопытной. Он посмотрел прямо на Минерву, и его взгляд смягчился искренним уважением. — Подавляющее большинство выпускников, Минера, назвали тебя своим фаворитом. Что, впрочем, совершенно неудивительно. Твоя преданность делу и высокие стандарты заслужили тебе всеобщее признание. Минерва смущённо кивнула, но её взгляд тут же насторожился, почуяв «но». — Однако, — продолжил Дамблдор, — в графе «наименее любимый преподаватель»… здесь мы наблюдаем редкое единодушие. Практически все оставили её пустой или написали «нет». Все, кроме одного. Он медленно перевёл взгляд на Тома Реддла. Тот сидел неподвижно, его пальцы были спокойно сложены на коленях. — Мистер Реддл оказался единственным, кто сделал выбор. И его выбор, должен сказать, меня… заинтриговал. В кабинете повисла тяжёлая пауза. Минерва смотрела то на Дамблдора, то на Реддла, её лицо постепенно застывало в каменной маске профессора, но в глазах мелькало что-то болезненное, почти ранимое. Она, конечно, догадывалась. — Могу я узнать, мистер Реддл, — спросил Дамблдор, — что подвигло вас на столь… уникальную оценку? Вас, чьи успехи в трансфигурации, насколько я помню, были безупречны. Реддл поднял глаза. — У каждого могут быть личные предпочтения, профессор. И восприятие стиля преподавания — дело сугубо индивидуальное. — Стиля? — мягко переспросил Дамблдор. — Или, быть может, личности? Ведь трудно представить, чтобы кто-то ставил под сомнение компетентность профессора Макгонагалл. — Я не ставлю под сомнение компетентность, — ответил Реддл, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, ледяная хроматинка. — Я просто отметил преподавателя, чей… педагогический подход оказался для меня наименее созвучным. Минерва не выдержала. Её голос прозвучал резко, переполненный сдерживаемой обидой: — Подход? Мой «подход», мистер Реддл, заключается в том, чтобы требовать от учеников максимальной отдачи и соблюдения дисциплины! Если вы находите это неприемлемым, то, возможно, проблема не в подходе! — Возможно, — согласился Реддл — Как я и сказал, это вопрос личного восприятия. Некоторые, видимо, ценят жёсткость превыше всего. Другие же… могут находить её излишне… субъективной. Это было тонкое, но ядовитое напоминание о тех инцидентах, о её несправедливых, по его мнению, обвинениях. Минерва вспыхнула, поняв намёк. Дамблдор наблюдал за этим обменом взглядами и словами, и его лицо стало серьёзным. — Как интересно, — произнёс он наконец, разряжая напряжение. — Восприятие, субъективность… Всё это краеугольные камни человеческого взаимодействия. Он посмотрел на них обоих, и в его глазах читалось предостережение, обращённое, впрочем, больше к Реддлу. Встреча была окончена. Они вышли из кабинета в гнетущем молчании. Едва дверь кабинета Дамблдора закрылась за ними, Минерва резко схватила Тома Реддла за рукав выше локтя, грубо приостановив его на ходу. Её пальцы впились в ткань с силой, которую она редко позволяла себе проявлять. — Вы удовлетворены, Реддл? — её голос был низким, — Достигли того, чего хотели? Выставить меня перед директором в таком свете? Это ваша месть за те… выдуманные вами истории? Она говорила, не отпуская его, её слова сыпались, как град: — Вы думаете, я не вижу, что вы за человек? Весь этот холод, эта маска, а внутри… ядовитая злоба. Вы никогда не простили, что я не поверила вам тогда. Что я наказала вас за драку. Что я не позволила себе… — она запнулась, с трудом подбирая слова для той грязи, что он, по её мнению, написал, — …не опустилась до вашего уровня! И теперь вы мстите вот так? Жалкой, пассивно-агрессивной строчкой в анкете? Это по-детски, Реддл! Это жалко! Она смотрела прямо в его лицо, ожидая увидеть злорадство, вызов, хоть какую-то реакцию. Но его лицо было спокойно. Более того, его тёмные глаза, казалось, смотрели не на неё, а сквозь её гнев, прямо в её изумрудно-зелёные глаза, пылавшие сейчас яростью. В его взгляде не было ни смущения, ни злобы. Было странное, отстранённое… любование..Как будто он изучал редкий, буйный феномен, а не слушал поток оскорблений. Минерва, не получая отклика, лишь распалялась сильнее. — И не надейтесь, что это как-то повлияет на меня или на мою репутацию! Один ядовитый отзыв среди сотен хвалебных — это просто пятно грязи, которое только подчёркивает чистоту всего остального! Вы лишь показали всем, включая директора, ваше истинное лицо! Она сделала паузу, её грудь высоко поднималась. Реддл всё это время молчал, не пытаясь вырвать руку. Наконец, когда она замолчала, произнёс: — Вы закончили, профессор? Вопрос прозвучал так вежливо и в то же время так ледяно-равнодушно, что Минерва на миг остолбенела. Она смотрела на него, её разгневанная мимика застыла в недоумённом вопросе. Том легко высвободил рукав из её ослабевших пальцев. — Тогда мне пора. И, пожалуйста… не утруждайте себя ожиданием от меня ответов. Вы ведь и так всё знаете. В вашем уме и в ваших глазах я уже давно виноват во всём. Оправдываться перед тем, кто заранее вынес приговор… кажется мне бессмысленной тратой времени. Он слегка склонил голову — жест, лишённый всякого почтения, — развернулся и пошёл прочь по коридору. Минерва осталась стоять на месте, её гнев сменился странной, леденящей пустотой. Он не спорил. Ушел..