Полковник Калеб

      

Плейлист: Gorillaz — She’s My Collar

             Живой. Как и прежде, приковал к себе внимание каждого в толпе. Раньше освещал улыбкой, влюблял и задавал ориентир, сейчас — дисциплинирует взглядом, подчиняет силой, уничтожает приговором, исполняемым на месте. Прежде восхищались, теперь… восхищаются и боятся — те, кто еще способен. Полы кителя качнулись на ветру, разрушив идеальную геометрию, но то — лишь на мгновение.              — Уровень Метафлакса в Тоннеле несопоставим с показателями в Линконе и Скайхейвене. В связи с этим мы приняли решение привлечь Ассоциацию охотников к медицинскому обследованию офицеров флота «Туум».              Чужой. Эмблема на фуражке сверкнула солнечным бликом, когда он чуть повернул голову в мою сторону. Задержал бесцветный взгляд лишь на мгновение, может, по привычке. Раньше выделял из толпы потому, что к центру мира тянет гравитация, — сейчас расчетливо сверился с координатами. Возможно, разница не велика, когда пункт назначения тот же: чуть короче зрительный контакт, чуть туже за ребрами, чуть другие мурашки от шеи по позвоночнику. Будь я тем офицером, что засосало в черную дыру вчера, встретила бы взгляд непринципиально отличный.              Опасный. Кожаная кобура на бедре стянула белую ткань, рукоять скрылась под кителем. Тогда плечи были свободно расправлены, голова чуть в наклоне и улыбка — только мне; теперь напряжен и собран, вычерчен строгой геометрией в форму непобедимого оружия, а знакомые глаза пугают пустотой. Был красивым, стал — идеальным, манящим и пугающим. Ненавижу эту форму, но никак не отведу взгляд.              Безжалостный. Свет в допросной космического корабля Флота тусклый, в смотровой — отсутствует вовсе. Я прокралась и затаилась, охотница, мой профиль — маскировка. Раньше играл в баскетбол с однокурсниками; сейчас приставил нож к горлу офицера, склонившись до предельной близости. Раньше голос теплый, игривый, всегда спокойный, нараспев ласкал историями, подбородок вздергивался одинаково гордо от реальных и вымышленных. Теперь голос спокойный и безжизненный, нараспев нашептывает угрозы.              Прошел мимо, не заметив: скрытность — мой профиль, а он всегда плохо справлялся, неумело прятал влюбленный взгляд, не удерживал горделиво вздергивающийся подбородок, проваливал маскировку, следуя за мной туда, куда не просила.              Живой, но чужой.              В широком коридоре космического корабля Флота большие окна. Мы над Скайхейвеном. В Скайхейвене гроза. Обещал однажды взять с собой, пролететь над облаками и показать верхушку урагана, чтобы я перестала его бояться. Показал.              В дверь кабинета стучаться не надо: он дал мне ключ.              — Снимай.              Короткий смешок воспроизводит те же звуки, интонации мягкие и распевные — он хорошо их запомнил, но маскировка — не его профиль.              — Что ты сказала, мелкая? Дай мне тридцать минут, и я весь твой. Посиди рядом.              Опасный и безжалостный.              — Сними. Этот китель. Нахер.              Брови изобразили озадаченность, губы поджались будто в обиде, веки приоткрылись, обнажив фальшивое удивление в бесцветно фиолетовых глазах. Набойка на сапоге цокнула по карбоновой панели, и будь я под конвоем, посчитала бы: шесть, пять, четыре… приговор. Он склонился, и бесцветно фиолетовые глаза — на уровне с моими, и всегда чуть больше, когда заглядывают в мои, но раньше согревало, теперь — обдает холодом.              — Я закончу и поговорим, ладно?              Потрепал по волосам, и жест точь-в-точь, и глаза еще шире, и мимика та же. Эмблема на фуражке сверкнула холодным отблеском, фиолетовые глаза сверкнули еще холоднее, и прикрытие провалено.              — Снимай нахер этот китель, фуражку и фальшивую маску.              Он выпрямился, вернул плечам геометрию, вздернул подбородок — уже без гордости. Веки приспустились, прикрыв ложь совсем немного, но будто стало легче. Взгляд не изменился. Мог бы быть безжалостным, мог бы обвинять, допрашивать и приговаривать — не изменился бы и тогда.              — Хорошо. Я сделаю это сама.              Ремешок поддается легко. Бесцветно фиолетовые глаза следят неотрывно за моими. Дал ключ от любого его замка, впустил в кабинет, практически предоставил доступ к компьютеру, к любой тайне, что там скрывается. Бесцветные глаза молчат. Мой Калеб кричит. Кричит, если жив.              — Что ты делаешь, Джейн?              Тяжелый китель улетел нахер, натренированные руки охотницы забросили далеко, прозрачный монитор на столе опрокинулся.              — Ты мечтал об этом? Хотел, чтобы стала твоей? Забирай, я готова.              — Мелкая, я…              — Снимай. Фальшивую. Маску.              Раньше не заткнешь, теперь — замолчал и хмыкнул. Бесцветно фиолетовые глаза скользнули по лицу и вновь нашли мой взгляд. Исполнял бы приговор — не изменились бы.              Легкая фуражка летит дальше, чем китель, и я вижу Калеба. Волосы растрепаны, в глазах не может быть никого, кроме меня, и можно представить, что я знаю его всю жизнь. Можно поверить, что он всегда будет рядом со мной.              — Скажи мне. Когда мы жили вместе, мечтал, чтобы стала твоей?              На губах утвердительный ответ, а взгляд не изменился бы, даже если бы стояла на коленях под дулом его пистолета и молила о пощаде.              Расстояние сократилось до минимального, галстук ослаблен и улетел нахер, пуговицы на рубашке поддались охотнее владельца.              — Вас и этого лишили?              Громкий выдох ответил отрицательно. Моя ладонь пробралась сквозь распахнутую ткань и легла на оголенную кожу, его рука — не теплая и не холодная — придавила хрупкую шею, проскользила ближе к подбородку, заставила задрать голову сильнее, рассчитав силу нажатия с механической точностью. Приятно, но не выбраться.              — Делай что хочешь, только не притворяйся.              Бесцветно фиолетовые глаза сверкнули любопытством, губы разомкнулись и приблизились, полковник замер в миллиметрах, сверился с реакциями, а я слышу Калеба, и он кричит.              — Калеб… — вырвалось с выдохом.              Полковник сдавил горло чуть сильнее, и Калеб поцеловал меня. Рука на шее пугающе неподвижна, губы коснулись бережно, прерывистое дыхание опровергло безразличие. Пальцы невесомо легли на скулу, неуверенное движение смазалось дрожью. Хватка на горле сомкнулась крепче, язык раздвинул губы и коснулся моего, а пульс долбится в ненастоящую руку. Неуверенное касание ползет от скулы к шее, сжимает плечо, и тело трепещет под настоящей.              Поцелуй затянул и поглотил волю, захватил так, что не оторвать, и я мычу, я хочу отстраниться, я должна спросить, что он чувствует, но ладонь на горле напоминает о себе, не сжимаясь, а живая рука обхватывает талию и притягивает крепче. Полковник Калеб послаблять не намерен — переступив черту, больше не отпустит до полной капитуляции.              Тело прижимает тело, и корсет слетел на пол, и натянутая белая ткань коснулась голого живота. Бедра подались навстречу, и я больше не хочу ничего спрашивать. Тело вдавилось настойчивее, и нога шагнула вперед, цокнув набойкой по карбоновой панели, и если не пятиться — упадешь, повиснешь в его руках как марионетка.              Ягодицы уперлись в край стола, и застежка спустилась по молнии с тихим скрежетом. Кожаные брюки охотницы слетели на пол, и стекло стола резко охладило разгоряченную кожу. Проскрежетала вторая молния, и поцелуй разорвался, и бесцветно фиолетовые глаза прямо на уровне моих, и головка члена уперлась между ног, заставив вздрогнуть.              — Что ты чувствуешь? — прошептала я.              Две руки несимметрично сжали ягодицы, и кожа проскользила по стеклу к краю, и невыносимо сдерживаться, не запрокинуть голову, не подставить шею, не закатить глаза, не дернуть бедрами сильнее, чтобы вошел наконец. И фиолетовые глаза невыносимо бесцветны, и страшнее всего услышать ответ на вопрос, но я повторяю:              — Что ты чувствуешь?              Левая рука обхватила лицо, и взгляд теперь не отвести, и он толкается осторожно, и его губы дрожат, и протяжный выдох обжигает. Калеб замирает, а я пропускаю вдох. Пульс стучит под горлом и вторит под живыми пальцами. Он не продолжает, он внутри, и центр гравитации сместился, и терпеть глаза в глаза невыносимо, и выжидать мучительно, но он не двигается, он дышит ровно. И левая рука дрожит на лице, и правая рука до боли сжала ягодицу, потеряв контроль.              — Калеб…              Он перебил меня хрипло:              — Я чувствую недостаточно, чтобы забыть сразу…              Он двигает бедрами, и я стону, распахивая глаза шире. Он дышит глубже, снова замирает; он не отводит взгляд. Желание оттягивает сознание, велит отдаться и забыться, но я не знаю ничего важнее бесцветно фиолетовых глаз.              — И достаточно, чтобы не забыть никогда.              Он подается вперед нетерпеливо, и настойчивые губы на моих, и волосы, знакомые до кома в горле, взъерошенные, как всегда, зажаты между пальцами, натянуты до боли, и он толкается в меня, как всегда мечтала, и стон расходится вибрацией по его шее, и зубы впиваются в солоноватую кожу. Он пахнет так знакомо, что щемит в груди, он живой — другой, чужой, его забрали, не вернули, но он близко, как не был никогда, и я готова любить и такого, даже если мой Калеб не улыбнется больше никогда, даже если бесцветно фиолетовые глаза больше не озарятся мягким свечением небулы в бесконечно глубоком звездном небе.              Даже если не останется ничего. Ты останешься и будешь моим Калебом.              Даже если против всего мира, даже если миров больше одного. Сквозь пространство и время мы найдем дорогу друг к другу.