Наивность не порок

Они, в общем и целом, проводят много времени вместе. Это похоже на сближение (трудно представить, что он может сближаться хоть с кем-то в таком-то возрасте, что не является гробом, но это факт) и рождение чего-то большего. Чего-то, что за ненужностью уже забыто и является лишь легким переливом где-то в глубинах памяти. Это можно назвать дружбой, но Чжун Ли уже пару тысяч лет не мыслит такими категориями. В его бесконечно долгой жизни было великое множество громких слов, которые сейчас не имеют никакого значения, поэтому, глядя на Нёвиллета, смакующего чай из квадратной пиалы, ему страшно представлять, куда это может зайти. Неужто никто из них не подозревает, что это общение способно вывести и тех, кто внизу, и тем более тех, кто наверху? Судя по лиловой дымке, сосредоточенно задумчивой, чихать ее обладатель хотел на любые предостережения. — Как вам чай, господин Нёвиллет? — Чжун Ли спрашивает от скуки, ему все равно — нравится ли этот чай по-настоящему или нет, но услышать от любителя воды что-то приятное о листьях из деревни Цяоин почти дело принципа, и хоть он не уверен, что это будет приятно, попытаться стоит. Нёвиллет моргает, отставляет пиалу и складывает руки возле лица. Он выглядит как ребенок, который не может решить загадку, и Чжун Ли дергает краем рта не в силах удержаться. Что за наивное создание… Он хоть на цунь представляет, с кем на самом деле связался? — Это похоже на то, как пахнете вы, месье Чжун Ли… Терпко и хочется вдохнуть поглубже, а потом сделать маленький глоток и покатать его во рту, чтобы рецепторы уловили даже самую крохотную деталь. — Ринофоры на его голове мелко вздрагивают, а Чжун Ли прочищает горло, быстро проглотив чай, чтобы не устроить увеселительный фонтан в честь таких сравнений. Он молчит какое-то время, застигнутый врасплох. Можно ли считать эти слова чем-то большим, чем обычное сравнение с чаем? Пожалуй, за шесть тысяч лет он слышал немало комплиментов, но этот прозвучал настолько обыденно, что задумываться о глубинах и мотивах не хочется. Возможно, Нёвиллет и сам не понял, сколь двусмысленно он звучал. — А вы, я смотрю, ценителем все-таки стали, — мягко подрунивает Чжун Ли, не представляя, с какой отдачей Нёвиллет делает все остальное. Он уверен, что ему не хочется представлять, но мысль, что он, вероятно, все в своей жизни делает именно таким образом… Восхищает его. Поистине совпадение, найти во враге кого-то, кто удивляет даже спустя столько всего увиденного, услышанного и сто раз прочувствованного. Он жмурится, встречая лицом совершенно не жгучие солнечные лучи, и прислушивается к чужому дыханию. Ли Юэ живее всех прочих стран, и он с уверенностью скажет, что прямота и излишняя помпезность Фонтейна не может сравниться с узостью улочек и низкими домиками, деревянными мостками и палатками, в коих торговцы так и норовят продать туристам что-нибудь подороже, прикидывая, что, если рассказать легенду о местном божестве и связать это с его не такой уж и давней смертью, выгорит выручить куда больше денег. Ли Юэ настолько же живой, насколько живой и сам Чжун Ли. Моракса больше нет, но всегда будет тот, кто укажет путь и подсобит из потемок. — Этот чай похож на вас больше, чем все остальные, которыми вы угощали меня в наши прошлые встречи, — говорит Нёвиллет, зашуршав жюстокором и сдвинувшись в тень подальше от солнца. Он не любит, когда лучи жгут его бледную кожу, и он не любит сухость воздуха в Ли Юэ, но исправно приходит «на чай» и «хорошую беседу» (со слов самого Нёвиллета) каждую вторую субботу месяца. Это почти привычно. Почти привычно, думает Чжун Ли, принюхиваясь к его запаху и не давая себе думать дальше, чем об еще одной субботе. Он смущенно фыркает, потому что не знает, что на это можно сказать, и жмурится еще крепче. Если это — обыденное внимание, он не против.

***

Они играют в го от безделья. Чжун Ли думает, что это правда так, а не то, что он задумал загадать какое-то подлое желание в случае проигрыша судьи. Нёвиллет, который никогда не показывал своей азартности, выглядит отстраненным, когда сдвигает белый камень, не давая двинуться черному. — И когда вы научились так хорошо играть в го? — он говорит тихо, немного раздражаясь на недюжинное везение и понимая, что желание проспорит сам, если Нёвиллет не смилостивится и не поддастся ему. Что такое честность, Чжун Ли давно забыл, особенно если дело касается судьи из страны меков и высоких зданий, похожих на устрашающих монстров с открытыми зевами-окнами и дверьми, поглощающими маленьких мелюзин и таких же маленьких человечков, ставших такими лишь недавно. — Вы играете достойно, поэтому я использую вашу стратегию, но чуть-чуть модернизируя ее. На свой лад, естественно, чтобы это не было откровенным и понятным для вас, месье Чжун Ли, — ровно, как по нотам проговаривает, сдвигая еще один белый камушек и закрывая очередной выход черным. Чжун Ли молча удивляется. У них в Фонтейне принято раскрывать чужое мастерство за пол кона? Он задумчиво чешет кончик носа, ища пути отхода, с неудовольствием понимая, что их осталось всего два, и те совсем недолго прослужат ему спасением, если Нёвиллет окажется умнее, чем он полагал раньше — в прошлую субботу. Это открытие — каждый раз думать, что судья не удивит его, но… но… все идет не так. Все всегда идет не так. Он мычит, выдыхая носом, и откидывается на спинку стула, посмотрев в сторону, точно раздумывая о какой-то гадости. Нёвиллет не сводит с него взгляда, и дыхание в груди из-за этого спирает. — Вы умны, — хочет добавить «не по годам», но ради чести молчит. Махнув рукой, мол, была не была, он сдвигает черный камень и тут же попадает в ловушку, потому что Нёвиллет не дает ему провернуть выверенную наступательно ясную картину. Чжун Ли щурится, приподнимает бровь и сдвигает последний черный камень, надеясь хотя бы с достоинством проиграть, а не так… всухую и позорно, еще и тому, кто вообще первый раз в своей жизни видит доску, камни и познает смысл го. — Если бы вы были менее упрямым, мы бы смогли стать более откровенны друг с другом уже давно. — Белый камень запечатывает выход черному, и Чжун Ли по лицу Нёвиллета читает искреннее удовлетворение, а еще капельку смущения. Его высокие бледные скулы алеют. Это так красиво, что он с минуту не может отвести взгляд, чувствуя себя тем самым глупым мальчишкой, впервые встретившим Гуй Чжун. Она была маленькой, а Нёвиллет высокий, хоть и выглядит… узким? Сложно подобрать подходящее слово той угловатой красоте, остающейся гладкими линиями в мягких губах и щеках, бедрах и плечах, но отличающихся длиной и своеобразной прямотой, которую ни с чем не спутать. Которую он никогда и ни в ком не видел. Он уверен, что не видел до встречи с ним, он уверен, что не увидит и после. Это слишком… исключительная красота. — Откровенны? — очень медленно повторяет, с сожалением уводя взгляд на доску и принимая проигрыш с честью, но лишенный достоинства. — Да, месье Чжун Ли, — Нёвиллет не понимает намеков, как не понимает, что если переспрашивают, то нужно пояснить. Чжун Ли неожиданно раздражается, смотря на него снова и недобро щурясь. — Что вы имеете в виду? — очередной наводящий вопрос. — У вас такое… событийное прошлое, но вы вынуждаете меня читать книги о себе и прислушиваться ко слухам и легендам, чтобы выяснить хоть что-то. Разве я могу полагаться на правдивость этого? Вы не выглядите как человек, точнее… экс-Архонт, который в свое время использовал личину женщины, чтобы соблазнять известных мужчин гавани. — По лиловой дымке видно, что он не до конца понимает смысл сказанного, но это давно известный слух, который… едва ли может считаться неправдой. Допущение все-таки есть. Он никого не соблазнял и хотел только попробовать побыть женщиной. Да, немного заигрался, но кого это волнует? Особенно сейчас. — Иногда лучше не лезть в прошлое, особенно когда настоящее столь прекрасно и спокойно, — уклончиво отвечает Чжун Ли и сгребает камни в сторону, готовый исполнить любое требование Нёвиллета. Даже самое бестолковое или необдуманное. Так ли любое? Особенно необдуманное? Он не выглядит как человек, который не умеет думать. Разве что он думает только своими категориями, отличающимися наивностью. — Хорошо, тогда мое желание будет таким: в следующую нашу встречу я хочу повидаться с женщиной Чжун Ли, потому что слухи о том, как она была хороша… тревожат мои мысли уже не первый день. Чжун Ли снова давится воздухом. Теперь это не смущение, а негодование и легкий укол стыда. Неужто для компании судьи он недостаточно хорош в своем обыкновенном облике? Он же… Ведь… Как так… Нёвиллет моргает и скромно улыбается — уголки его губ приподнимаются, но тут же возвращаются на место. — Стесняюсь спросить, с какой целью это нужно, но… договорились, — нехотя соглашается Чжун Ли, чем вызывает яркое свечение ринофоров. Какие же мотивы у этого прямолинейного существа?

***

Он решает не делать из этого событие. Чжун Ли, как бы не любил внимание, в последнее время отошел от дел, и слышать от адептов, что он ради кого-то сменил облик, а потом оправдываться перед ними, отрицая любую к тому причастность, не хочется, поэтому следующая вторая суббота месяца проходит на прогулке в долине Чэньюй, недалеко от деревни Цяоин. Чжун Ли показывает, как нужно правильно собирать чай и каким именно образом он обрабатывается и сушится, дожидаясь продажи. — Никогда бы не подумал, что у этого дела есть особенные условия, которые необходимо соблюдать, дабы все получилось как нужно. Это целая наука, — говорит Нёвиллет, поправляя доули и срывая несколько подходящих чайных листьев, чтобы сложить их в плетеную корзинку. Чжун Ли чувствует спиной, что его прожигают взглядом, если не смотрят себе под ноги или не выбирают лист покрасивее, чтобы потом подивиться, какой он аккуратный и без единого изъяна. Это так мило… — Не упадите. — Его тонкие женские руки ловят Нёвиллета за предплечье, удерживая от падения в чайные кусты. Изгородь кое-кто не углядел, и это едва не стоило ему новой шляпы и простого рабочего наряда. Жаль было бы помять и плетеную корзинку, которую им выдали для помощи в сборе. — Не упаду, — коротко говорит Нёвиллет, неосознанно отшатываясь от прикосновения. Что за глупость? Чжун Ли моргает и заправляет темные пряди под доули, чтобы возобновить работу, случайно застывшую. — Вы так безжалостно выиграли у меня, чтобы попросить стать женщиной, что теперь дергаетесь, стоит мне только глянуть на вас, не то что прикоснуться, — Чжун Ли бормочет это, снова чувствуя прожигающий взгляд. Чего он, собственно, хотел? Честности? Или того восхищенного взгляда, который раньше следовал по пятам, стоило ему только пройтись по улице? Нужно привыкнуть к тому, что Нёвиллет никогда и ни с кем не состоял в близких отношениях, и он, вероятно, не имеет и понятия, как двусмысленно временами звучит, сбивая с толку. Сбить его с толку — задача не самая простая, но Нёвиллет с изяществом стража руин делает это слишком часто. — Я хотел убедиться, что легенды недостаточно правдивы. Они не передают и доли того, что я увидел сегодня. — Неужели Чжун Ли слышит в его голосе неловкость? Нервный смешок это подтверждает, но он не оборачивается, задумчиво сложив пару чайных листьев в свою корзинку. — А вы льстец, господин Нёвиллет, — безразлично отмечает, следуя дальше от него, чтобы взгляд перестал щекотать спину. — Ни в коем случае… Вряд ли легенды могут достоверно передать вашу красоту словами, если нет никаких красочных дополнений. Я не спорю, что слова могут быть хороши, но они недостаточно хороши рядом с вами, — голос звучит приглушенно и немного дальше, чем Чжун Ли уже привык. Он оборачивается, приподнимает шляпу и смотрит на Нёвиллета в упор. Ему сложно понять озвученное, не выискивая в этом какой-либо подоплеки или двойного дна, но янтарные глаза сейчас ярко светятся. Он успел забыть, как это — когда тебе говорят лестные вещи. В каком бы облике он ни находился, ушами он тоже очень любит. — Вот как, — это звучит так, словно он жаждет закрыть эту тему, но заинтересованный взгляд выдает его с потрохами, жаль только, что Нёвиллет не понимает ни взглядов, ни намеков, ни тяжких вздохов. Нёвиллет коротко улыбается и склоняется над своей корзиной, продолжая заниматься делом, а не разглядывать его. Чжун Ли чувствует неприятный укол — неужели чай лучше, чем он? Она? Чем они?

***

Они прогуливаются по гавани, когда солнце касается закатными лучами уходящих в море кораблей, а торговцы медленно сворачивают товары и закрывают лавки, чтобы отправиться по домам. Чжун Ли смотрит на Нёвиллета искоса, исподволь, не давая ему увидеть свой интерес. Это привычно — быть лжецом и не раскрывать правды, но и вместе с тем… такое поведение его тревожит. Он находится рядом с честнейшим существом, какое хоть когда-то видел, и все равно выкручивается всеми силами, чтобы не быть с ним честным в ответ. Пусть эта его честность не осознается в полной мере, но Нёвиллет никогда не стесняется говорить, что именно думает. Чжун Ли потирает пальцы между собой, разводит руки в стороны, и Нёвиллет касается правой кисти, проскальзывая пальцами по пальцам. Он подумал, что ему нужна поддержка? В следующее мгновение касание становится настойчивым. Он перехватывает его руку своей и осторожно притягивает. Они смотрят друг другу в глаза, выглядя совершенно нелепо, и Нёвиллет, как и всегда, решает сделать ситуацию еще хуже: — У вас очень теплые руки, месье Чжун Ли, как будто меня только что коснулось солнце, — он улыбается уголком губ, выглядя и отрешенным, и вовлеченным, и Чжун Ли думает, что он сумасшедший, если его рот говорит такие вещи, а разум не осознает их вязкую двусмысленность. — Вы знаете, мне не нравится то, как солнце печет, но ваше прикосновение… Он замолкает, подбирая слова. Чжун Ли смотрит на него, не смея двинуться ни навстречу, ни отстраниться, ни даже пошевелить пальцами, чтобы избежать этих прикосновений и бесстыдной близости, и мягко щурится. Он не слышал ничего достойного уже сотни (и не от Нёвиллета в последнее время) лет, если не считать того, что было направлено в сторону божества, коим он был когда-то. — Как в легенде. Будь у меня крылья, прижатые к телу воском, я бы не побоялся упасть и разбиться, чтобы почувствовать ваше тепло. Тишина виснет в воздухе липким клеем. Сердце у Чжун Ли слабо колотится в ребра, и он не знает, какую именно эмоцию стоит показать, чтобы эта ситуация стала менее туманно-нескромной для них обоих. — Вы всегда говорите слова подобные этим? — Нет, не всегда. И не всем. — Неужели… Чжун Ли ведет носом, отрываясь от любования лиловой дымки, и разрывает прикосновение, которое становится неприличным. Он не хочет терять эту близость, но они на торговой улочке, и взглядов так ужасающе много… — Только вам, месье Чжун Ли. На последнее он старается не реагировать, возобновляя шаг, и едва касаясь своей ладони, прослеживая оставшееся на ней тепло чужой кисти.

***

«Здравствуйте, месье Чжун Ли. В эту субботу нам не удастся встретиться, случилось непредвиденное — при встрече я обязательно поделюсь этим происшествием, сейчас же желаю отдать время другому — письму для вас» Чжун Ли поправляет очки на носу и вчитывается в неровные буквы общего языка. Нёвиллет бесспорно невероятно красив, но его почерк… Его почерк вызывает вопросы. Как ему удается быть таким непонятным в буквах? Он моргает, усаживаясь поудобнее, и закидывает ногу на ногу, чувствуя легкий зуд разочарования. Эти субботы раз в месяц стали для него отдушиной. Тем днем, который он освобождал заранее, пользуясь предлогами разной степени диковинности и ничуть не смущаясь вранья с ма-аленькой долей честности. В конце концов, директор Ху его начальница, и он вынужден отчитываться перед ней в случае прогулов. Даже если причина всегда максимально уважительная. Даже если фактически она всегда одна и та же и обязательно во вторую субботу месяца. «Надеюсь, что вы хорошо проведете время, потому что сам я буду занят работой. Понимаю, что у нас уже были планы, но мы же можем их перенести? Если это проблема, то я обещаю загладить свою вину» Чжун Ли жмурится, представляя в красках, как Нёвиллет заглаживает свою вину. Он мог бы поить его чаем из квадратной кружки весь день, а мог бы водить по магазинам и заставлять мерить огромное количество нарядов, чтобы было неповадно в последний момент отправлять предупреждающие письма. Он мог бы сделать прошлое намного более близким, рассказать ему о забытых некогда вещах и посвятить в будущие планы. Мог бы… Мог бы долго смотреть на него и молчать, изучая взглядом каждую черту лица с тем рвением сумасшедшего, который хотел бы запечатлеть их все в камне или на холсте, а может, и в памяти. У той есть срок годности, как и у него самого, но он действительно хочет запомнить Нёвиллета. Эти морщинки у глаз, когда он смеется с присвистом; приподнятые уголки губ в случае поощрения или, как ему раньше казалось, в проявлении снисходительности, на деле являющейся искренним смущением; поиск тени, чтобы скрыть себя от яркости и не получить ожоги; редкое подергивание ринофоров и смену сияния, которая проявляется в особенно волнительные моменты. Нёвиллет выглядит открытой книгой, но той, где страницы исписаны его почерком и приходится перечитывать строчку по несколько раз, чтобы убедиться, что ты правильно понял. Чжун Ли тяжело выдыхает. Он не может вспомнить, когда последний раз думал хоть о ком-то так много. Думал ли вообще? Спорно. За шесть тысяч лет он сменил немало интересов, но ни один из них не был похож на судью. «Я кое-что купил для вас. Помню, что вы любите красивые вещи, и одна встретилась мне вчера. Я уже хотел было пройти мимо, но решил, что провидение привело меня к торговой лавке именно тогда, когда это было необходимо. Себе я почти ничего не покупаю, потому что особенного интереса не питаю к тому, что делают человеческие руки. В принципе… мой интерес — весьма спорная вещь, думаю, вы понимаете» Конечно. Конечно, он понимает. Чжун Ли проводит подушечками пальцев по закорючкам, представляя, как усердно Нёвиллет выписывал буква за буквой, чтобы каждая стала необходимой для получателя. Это и правда так? С каких вообще пор ты думаешь о нем чаще, чем о самом себе? И что это за красивая вещь… Драконье любопытство просыпается нехотя, медленно ворочается в грудной клетке, и Чжун Ли смущенно улыбается, представляя, с каким лицом Нёвиллет будет вручать ему презент. Это всегда невероятно неловко. «В последнее время я нахожу вас единственным… человеком в зоне своих интересов. Это не должно быть для вас откровением, но окажись оно так, то я приношу свои извинения. Мне очень жаль, что в этом месяце наша встреча откладывается, но я верю, что следующая обязательно состоится. Искренне ваш, Нёвиллет» Чжун Ли хочет соврать, что сердце на последней строчке не делает кульбит, но он понимает, что единственный, кому он может соврать, — это он сам, и дело изначально лишено какого-либо смысла. Он неосознанно подносит письмо к лицу, вдыхая запах чернил, легкий отголосок соли и приторную отдушку духов, которыми Нёвиллет уливается без жадности. Скромности в этом нет никакой, но Чжун Ли признается и на плахе, что ему это по душе. Он после встречи с ним еще долго чувствует этот флер, щекотно блуждающий рядом и разыгрывающий всякие фантастические сценарии в голове, и засыпает сладко-сладко, не чувствуя ни отголоска тревоги. Ни за гавань, ни за людей, ни за себя. Это просто подумать, но как сообщить об этом… Чжун Ли складывает письмо и убирает обратно в конверт, а конверт прячет в шкатулку, где накопилось таких конвертов достаточно для того, чтобы провести пару-тройку часов за чтением, если вдруг тоска разберет на части, вынуждая испытывать эти сентиментальные порывы и жаждать. Жаждать встречи.

***

— Это для вас, месье Чжун Ли. — Нёвиллет сегодня выглядит иначе. Его щеки румянятся, будто он запыхался, а лиловая дымка сверкает и переливается перламутром. Чжун Ли ненавидит воду и ненавидит все, что с ней связано, но Нёвиллет топит его с первой встречи, и он не видит необходимости всплывать. Это слишком смешно, если остановиться и задуматься, но ему не хочется думать вообще ни о чем, что не является жабо или длинной мантией. — Обещанный подарок? В отсутствии вас в прошлую вторую субботу это можно сравнить с желанием загладить передо мной вину. — Он не может устоять и не поддеть его, потому что искреннее удивление, смешанное отчасти с правдивым выводом, отражающиеся на лице смятением, кажутся ему безупречными и теми самыми, что он хотел бы видеть еще чаще. — Можно сказать и так, но это… это о том, что я думаю о вас намного чаще, чем планировал в начале знакомства, — говорит и буквально вталкивает подарок в руки Чжун Ли, застывшего истуканом. Каменным изваянием, если точнее. Его выражение лица совершенно не меняется, когда он думает, что эти слова колко жмут в груди, потому что Нёвиллет не имеет представления, насколько он прав и насколько звучащее его голосом взаимно. Здесь уже не сто процентов. Здесь двести, а то и триста. Математик из Чжун Ли очень хороший, и он может соотносить риски с прибылью, просчитывая наперед, какой выгодой обернется та или иная сделка, но составлять контракты он больше не берется, а Нёвиллет слишком прост, чтобы пытаться обмануть Бога Контрактов, хоть и бывшего. — Как скажете, господин Нёвиллет, — соглашается быстро, потому что от любопытства сосет под ложечкой и хочется поскорее открыть коробку. Он не представляет, что в ней может быть, но судя по тяжести… — Надеюсь, что подарок придется вам по душе. — Чжун Ли видит, что Нёвиллету как обычно неловко, но это не останавливает его. Нет никакого в жизни развлечения, извращенного больше, чем вскрытие подарков при дарителе. Он жаждет эмоций, и он жаден до них. Обертка шуршит, бумага медленно сползает с коробки, и это так мило, что он пытается вспомнить, когда в последний раз подарки были именно такими. В коробочках, перевязанных лентой и оставленных не возле бюро или забытых в ресторане, а именно из рук в руки. С желанием. Обоюдным. Он открывает крышку и замирает взглядом на тонкостенном чайном сервизе, производства, несомненно, фонтейнского, но списанного отчасти с его родного. Это так красиво, и это так… трогательно? Маленькие фарфоровые чашечки, расписанные голубыми узорами, такие же маленькие блюдца и увесистый заварник, с длинным носиком и круглой крышкой. Он не будет говорить, что сервизов у него сотни, а то и тысячи, но это не из-за того, что он не хочет его обидеть, а потому что именно этот сервиз… как-то сразу попадает в сердце и застревает в голове. Он поставит его на видное место, а не в чайник, и угостит Нёвиллета в следующий раз тем чаем, что напоминает ему именно о нем. Это будет честно и правильно. — Спасибо, господин Нёвиллет, это… чудесный подарок, — честное признание срывается с губ, и они оба улыбаются друг другу, каждый успокоенный принятием неизбежного. Подарок был выбран правильно. Подарок пришелся по душе. Нёвиллет выглядит робко, но вскоре расслабляется, и они почти весь вечер рассуждают о фольклоре Ли Юэ.

***

Ему казалось, что ожидание второй субботы месяца будет бесконечным. Он уже смирился с тем, что этот срок слишком большой и что суббота слишком маленькая для его аппетитов, но не знал, как правильно сказать об этом. Подозревает ли Нёвиллет, что все это время был двусмысленным? Что Чжун Ли за прошедшие месяцы передумал массу всего, а особенно исходов того момента, когда ответное признание наконец прозвучит? Сами рассуждения об этом напоминают ему падение со скалы. Каждый раз он прыгает в неизбежность, а зев с острыми зубами все приближается, и прячутся эти острые зубы только в штормящих волнах, кружащих коршуном возле любимых скал. Чжун Ли любит себя накручивать, как любит избегать прямых намерений, но Нёвиллет… Нёвиллет отличается от всего ранее известного, и там, где любой другой решил бы использовать свое очарование на беду, он же использует его, даже не догадываясь о том, как то работает. Это поразительно. Это могло бы быть той самой историей из издательства Яэ Мико, но это буквально реальность, с которой Чжун Ли познакомился не так давно, но будто бы целую вечность назад. Он переминается с ноги на ногу, когда ждет его возле ритуального бюро, и безучастно думает о том, каким может быть этот вечер, начни он с признания, как только увидит его, а не располагая гостеприимством и тем самым чайным сервизом, который тщательно охраняется в его личных комнатах и к которому запрещено прикасаться кому-то еще, кроме него. Мысли об этом жмут его к земле, и хоть земля его вотчина, он чувствует себя напуганным. Хотя, скорее, не напуганным, но взволнованным больше того, чем он мог бы себе позволить, будучи уважаемым и мертвым экс-Архонтом. — Месье Чжун Ли… здравствуйте, — голос глубокий и вкрадчивый раздается чуть левее, и Чжун Ли вздрагивает, фокусируясь на его обладателе. Солнечные лучи лижут светлые волосы, и зайчики отражаются в перламутровой лиловой гладкости. Чжун Ли не может вдохнуть. Не может выдохнуть. Так чувствует себя рыба, выброшенная на берег? Он улыбается, кивает несколько раз и наконец-то здоровается, приглашая его внутрь, где таится необходимая прохлада, сладковатый запах недавно почивших, и личные покои, пускающие в себя лишь желанных гостей. Почти никого. Сычевать он привык с давних лет, и пускать в свои владения кого бы то ни было — это переживать кризис. — Вы, как и всегда, чудесно выглядите, — говорит он, отбирая у Нёвиллета трость чуть более грубо, чем обычно, и помогая тому избавиться от мантии, чтобы ничего не мешало и не сковывало движения. — Благодарю, месье Чжун Ли, вы тоже, — он возвращает размен и улыбается, усаживаясь на край кресла. Чжун Ли в очередной раз подмечает очаровательную скромность судьи, занимающего самую высокую должность в Фонтейне. Это что-то удивительное, и это до сих пор вызывает заледенелое недоверие, которое полно стыда, потому что Нёвиллет ни разу не дал усомниться в себе. Он тратит с десять минут на подготовку к церемонии, а потом они в тишине и в переглядах пьют чай, каждый думая о своем. Они заваривают второй заварник и вскоре говорят. Говорят так много, что Чжун Ли не вспоминает о том, для чего вообще все это затеял. Это так… по-настоящему, что время перестает иметь значение и владеть хоть какими-то смыслами. Ближе к полуночи, когда решение принято, что Нёвиллет остается в гостях на ночь, они перебираются на кушетку, и в пиалах уже не чай, а османтусовое вино, потому что Нёвиллет так умильно просил попробовать этот напиток, что отказать ему было бы очень и очень жестоко. Чжун Ли наблюдает за ним, опьянев едва ли не с первого глотка, и он видит в лиловой дымке все то, чего ему не хватало с самого рождения. Неужели необходимо было страдать и мучиться так долго, заставлять Нёвиллета страшиться и ненавидеть его тысячу лет, чтобы их пути сошлись в одном, и ему хотелось бы взять его за руку и помочь сойти с узкой тропки на ровную дорогу? Выстроенную пониманием и честностью? Сердце колотится в самые ребра. Чжун Ли следует признаться сейчас или не признаваться уже никогда. Он подбирается ближе к нему, ощущая, как потеют ладони, и их лица, как в замедленной съемке, увеличиваются через призму хмельных глаз. Увеличиваются до тех пор, пока Чжун Ли не чувствует мякоть губ Нёвиллета и его удивленный полувздох-полустон. Оба замирают. Чжун Ли боится попросту вдохнуть носом, в то время как Нёвиллет, осмелев, обхватывает его за шею и смешливо лижет губы, собирая вкус вина. Неумело, нелепо и так мило, что Чжун Ли готов рассыпаться в песок от стыда, потому что он пожелал самое невинное существо на свете. Он не учит его целоваться, он делает то же самое — в голоде момента бодаясь языками, задевая носами и изучая теплое нутро ртов с экзотичным ощущением первооткрывательских мотивов. Воздуха становится меньше, чем было до этого, и раскрасневшийся Нёвиллет стыдливо отодвигается, но и не собирается вытирать рот ладонью. Наоборот, он облизывается и осоловело смотрит на Чжун Ли. Чжун Ли через слово мысленно спотыкается, представляя себе самые неприятные развития событий, и, через сомнения и страх, решается: — Предлагаю вам чаще видеться, потому что… одной субботы в месяце мне мало для того, чтобы узнать вас ближе. Чтобы быть… с вами откровеннее. Нёвиллет часто моргает. Его щеки покрываются более яркими розовыми пятнами, растекаясь на шею и прячась под жабо в складках полупрозрачной рубашки. Маленькая чашечка в его руках вздрагивает, как и весь он: крупно, неутомимо, — а потом упирается в подлокотник локтем и совсем по-детски утирает влажные губы ажурным рукавом. — Правда? — Глаза его искренние и большие, смотрят с такой надеждой, что Чжун Ли хочет провалиться сквозь землю или создать здесь пару каменных пик, способных скрыть его от этого невинного безобразия. — Стал бы я обманывать вас, мистер прямолинейность. — Чжун Ли подается к нему вновь, забирает чашку и целует уже целомудренно, полагая, что для первого порыва в отношения впечатлений достаточно. У них будет еще не одна суббота, чтобы найти в откровениях близость.