За любовь, блять?

"Вить, ты в норме?" — нихуя Витя не в норме. Подлодку из стороны в сторону кидает, половина состава сейчас готовы хоть коньки отбросить, идиотский адмирал делает всем мозги, а по виску уже течет густая струйка крови. Благослови Господь ловкость Темыча, что поймал его, а иначе столкновения с железным полом, и, возможно, вкрученными в него винтами, гайками и прочими железяками, было бы не избежать. В принципе благослови Господь Татаринова за то, какой он терпеливый, внимательный и понимающий. За все качества благослови. Пережив дерьмище, Воронин все же соглашается на разговор, который больше кажется поливанием грязью Ольшанского, берущего на себя уж слишком много. Забывающего кто тут на самом деле капитан судна, кого все должны слушать бесприкословно. Да по-хорошему он и Тёмыча должен слушать, ведь по-сути старик нужен здесь только ради галочки. Кстати, не наврали ему. Как выговоришься, легче станет. Спасибо за диалог, обмен мнениями так сказать. Вместо того чтобы озвучить мысль, как капитан привык, просто приобнимает за плечо друга, вглядываясь в глаза (темно-карие, вообще не как у него, примагничивающие и пагубные для всех смотрящих), усмехаясь на свои мысли. Воспринимать свой мозг после 22 часов отказывается, в особенности, когда всплывают такие идеи. Ну вроде тех, чтобы поцеловать друга, вроде глупостей. После за эти же мысли охота лицо себе набить, да глаза выжечь. Ну и так, по мелочи, пальцы свои сломать, ладони прострелить, которыми его касался. Ведь Воронин не такой, он, мать вашу за ногу, командир подлодки, а не педик. Он ответсвенность несет за всех и каждого на борту, у него судно в состоянии патовом, половина экипажа слегли, а в голову только пидорасня вся эта лезет. В конце-концов, тут же девушка есть эта, как там ее, на Д. Джуди, Джулия, да что угодно, любую букву, только не парень, и не на Т. Матов не хватит чтобы описать как сильно хочется себе волосы выдрать, ведь в 16 не зря зарекся не попадаться никак и никому со своими заднеприводными закидонами. В сознании сразу Сашка всплывает, сначала с лицом ошарашенным, а потом перекошенным гримасой гнева. Да и вообще, с чего это он решил что Темыч к такому вёл? Только вот при следующей встрече они меньше обсуждают дела, касающиеся моря, и больше личное. У Татаринова в самом деле есть младший брат, болеющая мать и бывшая жена. Как тот выражается, "не его человек, поспешные выводы и дружеская симпатия, принятая за любовь". В жизни у мужчины не все гладко, как могло показаться. И по своей глупости, показывает свое удивление. — Как это плохо, ты же вон какой видный, ну не поверю что ни одна не повелась! Друг смотрит как-то странно, вовсе не по-товарищески, и это смущает. Взглядом будто прожигает, выливает все горячее содержимое зрачка прямо внутрь, заставляя плавиться. — Ну вот такой я невезучий, прям как ты. Видимо, нам вместе с тобой держаться нужно. И вот здесь, в этой фразе, в этой интонации, Витя вообще не понимает посыл. А может и наоборот, слишком хорошо понимает, отчего слегка отодвигается и смущенно посмеивается, бормоча что-то про "Как что ляпнешь — хоть стой, хоть падай". Теперь взгляд выражает только разочарование. И начинает бегать все ближайшее время от диалогов, в попытке завести их с, как оказалось, Джулией. Девушка красивая, начитанная, бойкая и тоже имеет карие глаза. Но вот у нее при разговоре в них плещется больше раздражения от действий командира, его нежелания нормально слушать и принимать информацию к сведению. А у друга были понимающие, приятнее. В том то и дело, что были, так как теперь только разочарование видно, потому он опять убегает, лишь бы не чувствовать на себе вину. Опять начинается этап ненависти к себе, к Джулии, к Артёму. Из-за идиотского намека проявляется все, что не вспывало в сознании уже долгие годы, что не вспыхивало в груди лет так 10, не меньше. А девушка-геолог слишком упорная, не понимает, когда нужно отступить и оставить человека наедине с собой, а когда поддержать. Бесят весь состав подлодки, хоть и действуют они исправно. Не паникуют, не срываются (в отличии от некоторых, да, Витек?). Восхищаться и хвалить таких за профессионализм, а в особенности Ипатова с Кошкиным. Молодые такие, только тридцать стукнуло, а уже капитаны своих групп, надрессировавшие их исправно. И в один день он все же решается подойти к ним, похвалить отдельно за прекрасную квалифицированность. Пройти в их каюты нетрудно, рядом находятся, повезло. Но все желание хвалить моряков пропадает, как только дверь открывается. Олег мирно сопит чужих коленях, пока его пряди перебирают. И будто не волосы гидроакустику гладят, а кота, главное сокровище. И улыбаются так глупо, влюбленно совсем смотрят. Аж в груди щемит. За секунду так ярость накатывает, что дыхание пропадает, пока на него не обращают внимания. И Валера так смотрит спокойно, будто все нормально, как должно быть, что кудри ему все вырвать с корнями охота, да из головы всю дурь выбить. Ипатов сам же приподнимается, переглядываясь с Кошкиным, вот этому уже хочется очки разбить, да так чтобы стеклами внутрь, глаза навсегда закрывая бесстыжие. — Здравия желаем, командир, чем обязаны? —в недоумении оба. — Ко мне в кабинет живо. Никто ничего не говорит, а когда приходят в комнату, опять переглядываются. Педики. — Вы что себе позволяете? Устроили тут брачный сезон! — А что мы сделали? Чего вы взъелись на нас, что не так? — не понимают, ясное дело! — А вот что. Действия пропагандирующие, экстремистские можно сказать. Да каким образом вам вообще не стыдно за такое.. — воздуха в легких не хватает, голос практически на крик срывается. — Не стыдно ни капли, представьте! Вы нам что за это сделаете, высадить не можете, отстранять капитанов групп не в ваших интересах в такой - то ситуации, знаете ли. — Олег голос первым подает, пока Валера молчит, выжидает и не может вникнуть в ситуацию. Только потом глаза округляет от резкого понимания. — Сейчас да, не могу. Но как только экспедиция закончится, к чертям с борта полетите. В экипаж этот никогда больше не попадете, и я постараюсь сделать так, чтобы в другие не попали, уж поверьте мне на слово. А теперь с кабинета вон. — Воронин все же начинает орать, полностью понимая, что поступает непрофессионально. За свои обиды отыгрывается, так же, как его братец на нем. Перед выходом мужчины останавливаются, и капитан батискафа впервые говорит что-то — За любовь, блять? — выплевывает с презрением, и живо выходит из кабинета, хватая за ладонь Ипатова. На этих словах Витя весь дергается, сию секунду как дверь закрывается. Опускается в кресло, обмякает в нем, глаза прикрывает устало. В ушах звон, а в голове только "За любовь?". Он же то же самое спрашивал у Сашки тогда, точь в точь. Интонация такая же, будто просто голос слегка поменялся. Постарше чутка. И по началу да, кажется, что брат прав. Что ему то точно известно больше, когда тот бьет под дых и говорит что это не любовь, а извращение мерзкое. А потом все же сомнения заркадываются. Что ничерта это не извращения. В памяти всплывает взгляд Темыча. Разный время от времени. Сначала, только при встрече, оценивающий, но тут же меняющийся на дружелюбный. При разговорах и общем поливании адмирала дерьмом, как они весело выражались, горящий и понимающий. После диалога разочарованный, уставший. А во время... Нечитаемый, но с толикой надежды. Надежды на то, что его примут таким, какой есть. Ярким, теплым, хорошим. Ответственным в особенности. И тогда Витя думает "А я за этот взгляд бороться то готов?" И сам себе отвечает "Да." Без размышлений бежит в каюту к Татаринову, ведь чем раньше — тем лучше. Ему потом еще перед Ипатовым с Кошкиным извиняться.