Карамель

Февраль, 1978 Грубый, неотступный дождь, нагрянувший сразу за внезапным раскатом грома, стучал по окнам домов на Монтем Роуд. Зима держала Лондон в своём холодном кулаке, хотя ничто, кроме пронизывающего холода, не выдавало её присутствия. Ни снега, ни инея — только мокрый воздух, пахнущий ржавчиной, гарью и страхом. Погода лишь сильнее угнетала и без того подавленный и почти разрушенный город. Ничем непримечательные двухэтажные кирпичные домики стояли ровно в ряд, некоторые из них навсегда потеряли своих хозяев. Раньше в них жили семьи — с пёстрыми занавесками, шумными кухнями и садами за домом. Теперь же многие из этих домов остались без хозяев. Кто-то погиб — быстро или медленно, в тишине или с криком. Кто-то, поумнее, собрал вещи и ушёл — подальше от войны, от заклинаний, от взрывов, от страха, который подтачивал изнутри. Война была непонятной, как чужой язык, и такой же чужой — как будто касалась не всех, а только кого-то другого. Те, кто остались, прятались в домах, словно стены могли защитить от всего. Они стали тише, угрюмее. Люди перестали смотреть друг другу в глаза. Надежда — этот редкий теперь гость — давно покинула улицу. Осталась только затаённая, вязкая тревога, заполнившая собой всё. Монтем Роуд тонула в ливне. Вязкая, холодная вода струилась по скатам крыш и сбегала в сточные решётки с плеском, перекрывая собой все остальные звуки. Единственный уцелевший фонарь посреди улицы отбрасывал жёлтое пятно света, расплывающееся в лужах, будто в зеркалах, разбросанных по дороге. Кирпичные дома с обеих сторон стояли сплошной, тёмной стеной, безликой и молчаливой. Улица будто сжалась, стала тесной, низкой, сдавленной серой сыростью. Лишь дождь, бесконечный и одинаковый, придавал ей ритм. Вдруг в одном из домов вспыхнул свет. Окно озарилось тусклым жёлтым пятном, и за стеклом затрепетали чьи-то тени. В следующее мгновение дверь распахнулась, и на улицу, будто вытолкнутый внутренним взрывом, выбежал молодой человек — босой, в тонкой пижаме, дрожащий от холода и тревоги. Позабыв о всех мерах предосторожности — комендантский час наступал после шести часов зимой, летом после восьми. Начиная с этого времени ни одна живая душа не могла ни выходить из дома, ни включать электричество. Всё это казалось сейчас ничтожным — слишком ничтожным перед лицом происходящего. Он знал: один он не справится. Не в этот раз. Никогда прежде Эдгар Кроу не чувствовал себя таким ничтожным, таким бесполезным. Беспомощность сжимала грудь, как тиски. Хотелось закричать в ночную пустоту, заорать до хрипа, надеясь, что хоть кто-то, хоть где-то, услышит. Но он сдерживал себя — не из мужества, а из страха. Здравый смысл, единственное, что уцелело в нём с начала этой войны, ещё не покинул его. Он знал: стоит ему закричать — и они услышат. Обязательно услышат. Придут. Найдут. Убьют. Нельзя. Перебежав на другую сторону улицы, Эдгар бросился к соседнему дому и принялся отчаянно колотить в дверь. Отчаяние слилось со страхом в один липкий ком. А если их нет дома? Если уже поздно? — Энни! — закричал он, голос сорвался, но он продолжал стучать кулаками. — Это я! Началось! Слышишь? Всё началось! Секунды расползались, как капли дождя по стеклу — и каждая казалась вдвое длиннее предыдущей. Но за дверью стояла тишина. Ни движения, ни звука. Эдгару показалось, что он захлёбывается в собственной злости. Если не откроют сейчас — он вломится сам, плевать, кто услышит. Он сбежал с крыльца, соскользнул по мокрой лестнице во двор, нашёл тяжёлый булыжник — сырой, холодный, словно выдранный из самой земли — и уже поднял его над головой, намереваясь разбить стеклянные вставки двери, когда в чёрной глади окна вдруг что-то шевельнулось, а следом послышался скрип замочной скважины. Он выронил камень. — Миссис Грант, — выдохнул с облегчением, и, будто снова вернувшись в своё тело, метнулся обратно к крыльцу. — Она умирает! Вы обещали! Вы обещали помочь! Сонная старуха, приоткрыв дверь ровно настолько, насколько позволяла замочная цепь. Глаза её, покрасневшие от сна, сузились — она всматривалась в темноту, пытаясь понять, что происходит. — Вы же пообещали! — выкрикнул Эдгар, его голос дрожал и срывался, будто струна, натянутая до предела. — Обещали! — Тише, — прохрипела женщина, пытаясь разглядеть его. — Эдгар? Это ты? — Да, да! — кивнул он судорожно. — Миссис Грант, прошу вас, скорее! — Что случилось? — спросила она, бросив быстрый, настороженный взгляд на улицу, где дождь всё ещё не унимался, заполняя собой ночь. — Тим, она рожает. Нет времени... пожалуйста, спасите её. На мгновение женщина замерла, будто не до конца услышав сказанное. В глазах её проскользнуло что-то — ужас, сомнение, память. Потом, не проронив ни слова, она захлопнула дверь. Через несколько мучительно долгих секунд старая деревянная створка вновь распахнулась, и миссис Грант, закутавшись в вязаный серый платок, выбежала в ночь и быстро направилась через улицу, по-прежнему заливаемую дождём. — Спасибо! Спасибо! — бормотал Эдгар, следуя за ней, будто боясь, что она может передумать. — Почему сейчас?.. — пробормотала она, тяжело дыша. — Рано ведь... — Я не знаю, всё было нормально! — Эдгар сбивчиво отвечал, пятясь перед ней, ныряя в темноте то в лужи, то в порывы ветра. — С самого утра ничего не предвещало... — Седьмой месяц... — сказала она с каменной тяжестью, — шансов нет. — Семь с половиной, — бросил он, как будто от этого зависела судьба. — Почти восемь. Едва они распахнули дверь, как вздрогнули от крика, раздавшегося сверху — резкого, надсадного, пробирающего до самого сердца. На втором этаже дома роженица истошно кричала, судорожно цепляясь за сбившиеся простыни, влажные от лихорадочного жара и боли. — Молись, Кроу, — взбираясь по лестнице наверх, сказала миссис Грант, — молись, чтобы дождь не закончился. Роды длились долго. Слишком долго. За окном светало — сначала робко, затем уверенно. Но облака не рассеивались, и дождь, как по чьей-то доброй воле, то затихал, то вдруг налетал с новой яростью. Когда становилось особенно тяжело, он словно чувствовал: время. И тогда небо раскалывалось от грома, вода срывалась с карнизов с таким грохотом, что никто не мог бы услышать ни крика роженицы, ни сдержанных, сиплых приказов миссис Грант, которая, несмотря на возраст, действовала твёрдо и быстро. — Она жива? — прошептала Тимелия, обессиленная, едва дыша. — Скажите… жива? Старая миссис Грант обернулась на Эдгара с безнадёжностью, которую не нужно было проговаривать. Один её взгляд говорил всё — короткий, усталый, пронизанный горькой ясностью. В нём было всё: признание поражения, скорбь, и, может быть, капля вины... У юноши подкосились ноги, лицо его побледнело до мертвенной бледности — будто из него мгновенно ушла вся кровь. В груди что-то сжалось, замерло, похолодело. — Тепло... Тепло... — бормотал он, не в силах ни пошевелиться, ни принять случившееся, словно шептал это не женщине, а самой судьбе. — Умоляю… Миссис Грант, сочувственно покачав головой, медленно поднялась. Осторожно, с какой-то чрезмерной бережностью, она взяла крошечное тело на руки, намереваясь унести его от несостоявшихся родителей. — Дай её мне! — выкрикнула Тимелия. Голос был сдавленным, сорванным, но в нём звучала последняя, упрямая искра жизни. Она приподнялась, цепляясь за подушки, и будто снова ожила. — Не стоит... — Отдай! Эдгар вздрогнул, перехватил взгляд жены, словно очнулся. Сглотнув, осторожно взял ребёнка из рук женщины. Колени дрожали, но он устоял, не в силах опустить глаза вниз. — Ты можешь... что-нибудь? — спросил он глухо, сам не понимая, к кому обращается — к жене, к небу или к самому себе. — Выйдите, — спеша взять дочь трясущимися руками, сказала девушка, но все словно опешили, надеясь, что сейчас произойдет чудо. — Вон! Мгновение длилось вечность. Никто не сдвинулся. Никто не знал, что делать. И всё же первой дернулась миссис Грант: всхлипнув, она развернулась и вышла из комнаты. Эдгар задержался на секунду — бросил взгляд на жену и скользнул за ней. — Бог милостивый, спаси, сохрани, — причитала женщина, вытирая руки о подол ночной рубашки. — Говорила. Говорила, нет шансов, ребенок не готов, рано. Рано. Бедное дитя... — Ради всех богов мира, мисс Грант, замолчите, — прохрипел Эдгар, оседая по стене. — Какое горе, какое горе... Но вдруг, сквозь глухую тишину, прорезался зов: — Эд! Быстрее! Эдгар сорвался с места, споткнувшись о край ковра, едва не сбив женщину с ног, ворвался в спальню и остановился, застыв. Тимелия сидела, закутав ребёнка в одеяло. Лицо её было залито слезами. Но это были уже другие слёзы — не те, что от боли. Она склонилась над малышкой, обнимала, шептала, и та — дышала. Миссис Грант не сдвинулась с места, продолжая шептать все известные ей молитвы, но услышав смех молодых людей, ее глаза недоуменно расширились. — Мисс Грант! Энни! — позвал Эдгар, вытирая слёзы, смеясь и не веря. — Ребенок дышит! Дышит! — Дышит, — хватаясь за сердце, вздохнула женщина. — Господь всемогущий. Эдгар и Тимелия лишь сильнее рассмеялись от ее слов — звонко, искренне, облегчённо, как смеются только те, кто на мгновение заглянул в бездну и всё же остался жив. — Это все благодаря Вам, — улыбаясь, парень расцеловывал новоиспеченную повитуху, — спасибо, спасибо. — Как это возможно? — прошептала женщина. — Чудо! Настоящее чудо! — плакала и смеялась одновременно Тимелия. — Но... она не кричит, — вдруг опомнилась миссис Грант, и в голосе её прозвучал знакомый холод тревоги. — Надо в больницу. Она недоношенная, нужен уход... Сейчас уже можно вызвать скорую... — Нет, — резко ответила Тимелия, улыбка сползла с ее лица. — Может, в вашу? — неуверенно спросил Эдгар. — Тем более исключено, — покачав головой Тимелия силилась подняться с кровати, но не смогла и вытянула руку, нащупывая что-то. — Где она? — Может не надо? — Эдди, подай, пожалуйста, — истощенная родами девушка облокотилась на спинку кровати, протянув руку мужу. Он посмотрел на неё, потом — на миссис Грант, словно сомневаясь, и вложил в ладонь жены маленький, тускло блеснувший в полумраке предмет. Женщина не успела разглядеть, что это было. — Что такое? — удивилась миссис Грант, насторожившись недомолвкам в ее присутствии. — Да, — кивнула Тимелия, — именно это. Миссис Грант... спасибо вам. Без вас мы бы не справились. — Да что уж там, — отмахнулась женщина, — но я настаиваю, чтобы вы, горе родители, обратились к врачу. — Конечно, — приобняв женщину за плечи, сказал Эдгар. — Шесть часов утра, в восемь немедленно отправимся в Листер. — Ну... тогда я пошла, — сказала она, уже немного успокоившись, и направилась к двери. — Подождите! — раздался голос Тимелии. В следующую секунду комнату наполнил яркий синий свет — чистый, глубокий, как ночное небо в ясный день. Волна магии мягко скользнула по одежде миссис Грант, стирая следы крови, пота и отчаяния. А следом — память. Тонко, почти незаметно, она стерла из её разума то, что не должно было остаться.

***

Улица Монтем Роуд была ничем неотличима от многих подобных улиц Лондона ни в мирное время, ни теперь. Безликая, покинутая, она теперь лишь отдалённо напоминала место, где когда-то жили люди. Её не украшали ни вывески, ни цветущие палисадники, ни вечерний гомон соседей за кирпичными стенами их домов. Лишь ветер скользил по трещинам в асфальте, поднимая лёгкие клочья пыли и унося обрывки чьей-то прежней жизни. Разбитые окна, выбитые двери, мусор во дворах — все эти признаки запустения появились не так давно. Они пришли вслед за войной, как неизбежное эхо катастрофы. С приходом войны жизнь всех людей не только в Англии. Отныне нескончаемый траур ветром разносился по миру, его ощущали все без исключения — и волшебники и простые люди, не наделенные даром магии. Но даже в такие темные времена случалось что-то хорошее и светлое, как например, рождение детей. И хотя это не меняло жизнь большинства, но было способно привнести радость и надежду отдельным людям — Тимелии и Эдгару Кроу, которые были вынуждены поселиться в одном из магловских районов города, надеясь, что так им удастся спрятаться хотя бы на время. Укрыться в трещинах мира, пока тот рушится снаружи. Тимелия принадлежала к тому редкому числу счастливиц, обладавших природной красотой, не требовавших усилий — волосы, ниспадавшие на плечи с ленивой грацией, высокий, гибкий стан и благородные, тонко очерченные черты лица — всё в ней говорило о происхождении, об утончённом воспитании, об аристократическом прошлом, которое невозможно было скрыть, не смотря на ее искреннее желание. Даже её манера говорить, немного отстранённая, будто через лёгкую вуаль, невольно выдавала в ней человека с выучкой, впитанной с детства. Эдгар был довольно симпатичным молодым человеком и не в том броском, показном смысле, к которому привыкают со страниц журналов, а скорее в тихой, цепкой манере. Тёмные волосы, чуть взлохмаченные — след его неисправимой привычки запускать пальцы в пряди, когда нервничал или задумывался. Тонкий нос, заострённые уши и каре-зелёные глаза с тем особым выражением, в котором отражалась смесь лёгкой насмешки и внимательности. В нём было что-то неуловимо музыкальное — ритм походки, интонации, повороты головы — всё складывалось в образ, который запоминался. Он был живым, ярким, по-детски увлечённым и по-настоящему обаятельным. Эта юношеская лёгкость и внутренняя энергия делали его заметно привлекательнее многих. Они были слишком молоды, чтобы становиться родителями, но, казалось, не замечали всех трудностей жизни, будто жили внутри своей любви — тесной, тёплой, не знавшей страха, как будто чувства могли надолго заслонить реальность. Никто из оставшихся на улице соседей даже не знал о появлении на свет нового человека. С момента рождения малышка ни разу не заплакала, что было и радостью, но также и печалью для молодых родителей. Радость от тишины понемногу уступала место настороженности — той тонкой, неоформленной тревоге, что заставляет родителей молча переглядываться, будто в поисках подтверждения, что всё в порядке. — Надо ехать в больницу, — сказал Эдгар, спускаясь в столовую. — Здесь мы под защитой, Эд, — вздохнула Тимелия, устало, но мягко, будто в который раз напоминая об этом не только ему, но и себе. — Вот увидишь, скоро она окрепнет, наберёт вес. Не заметим, как начнёт бегать по дому и крушить всё на своём пути. — Она, — повторил Эдгар, будто пробуя на вкус слово, которое всё ещё казалось ему чужим. — Долго мы еще будем называть нашу дочь непонятно как? — Аделайн, — улыбнулась Тимелия с хитрым прищуром. — Саманта, — нахмурился молодой человек. — Присцилла. — Элизабет. — Асселина. Это значит «маленькая дворянка», — с наигранной важностью проговорила она. — Так будет подчёркнуто её происхождение. — Фу, — засмеялся Эдгар и подошел к жене, намереваясь задобрить ее поцелуями, —Ты замужем за... Как ты там говорила? — Маглом. — Точно, — поморщился парень. — Значит имя у нашей дочери должно быть соответствующее. — Магловское? — сморщила нос девушка, накрывая завтрак. — Современное, но необычное. Представь, что она тоже будет маглом. — Даже думать об этом не хочу, — перебив мужа, фыркнула Тимелия. — Почему? — нахмурился Эд. — Ты говорила, что такое возможно. Если так случится, то у нее должно быть имя, с которым ей будет комфортно находится в обществе, ну... обычных людей. — Давай, — замялась девушка, пытаясь окончить неприятный разговор, — подумаем еще. — Нужно написать маме, — оторвавшись от еды, сказал молодой человек. — Должны же мы сказать ей о рождении внучки. — Да, — без энтузиазма кивнула Тимелия. — Может... всё-таки переберёмся к ней? Она бы помогала с малышкой. Было бы легче. — Опять, — насупилась девушка. — Мы уже тысячу раз обсуждали это. — Тим, — он взял её за руку, глядя внимательно, как будто хотел убедить не словами, а прикосновением, —мама полюбит тебя, вот увидишь. Ей просто нужно время привыкнуть к тебе. — Ей нужно время, — повторила она с иронией. — Ей не ко мне привыкнуть надо, а понять, что ты больше не можешь быть с ней всё время. А с этим она не смирится. Никогда. — Я у неё один остался, — мягко возразил он. — Знаю... Я ничего против твоей мамы не имею, — виновато улыбнулась девушка. — Но ее птиц я не вынесу. Прости. — Ладно, оставим это, — вздохнул Эдгар. Он встал, обнял жену, задержался на секунду. — Люблю тебя. — И я! — ответила она с улыбкой. — Знаю, — он подмигнул, собрал вещи и направился к выходу. — Но я всё равно люблю сильнее. Вернусь к пяти! Вечер того дня выдался по-настоящему зимним. Мороз, пробравшийся в щели старого дома, припорошил изнутри оконные стёкла хрупким кружевом инея, а снаружи, лениво и безмолвно, шёл снег — мягкий, крупный, словно стараясь не тревожить улицу. Но в доме было тепло. Тепло и пахло — жареной курицей, заваренным чаем и чем-то неуловимо домашним, успокаивающим, будто тёплое одеяло после долгой дороги. Малышку перенесли в гостиную, поближе к огню. Эдгар разжёг камин, сосредоточенно, как человек, для которого в пламени есть нечто большее, чем просто тепло. Тимелия сидела рядом, чуть склонившись вперёд, и втягивала дым с помощью волшебной палочки — осторожно, стараясь, чтобы ни одна искра, ни одно облачко не вырвалось наружу. За окнами было темно и тихо. Старый магловский проигрыватель, найденный Эдгаром на чердаке и починенный с почти детским воодушевлением, тихо крутил пластинку. Из динамиков лилась приглушённая, чуть шуршащая мелодия — простая, узнаваемая, словно из прежней жизни, в которой не было страха. Музыка казалась слишком хрупкой для этого мира, но именно в её хрупкости и был весь её смысл. — Разрешите? — с лёгкой, почти мальчишеской ухмылкой Эдгар поднялся с кресла и, наклонившись, протянул Тимелии руку, — пригласить вас на танец? — Вам я не в силах отказать, — с улыбкой ответила она, глаза её заблестели мягким светом. Он притянул её ближе, склонился к самому уху, и прошептал, вдохнув знакомый, едва уловимый аромат её духов — гардения, лёгкая и свежая, как утренний ветер: — Ты такая красивая. Тимелия засмеялась, по-девичьи смущённо, и уткнулась носом в его плечо. — Ну да, конечно... — Да, — повторил он, уже тише, с той особой нежностью, которая рождается только в тишине. — Очень. Представляешь, какой красавицей вырастет наша дочь? У неё будут твои глаза. Самые красивые. Женихи будут в обморок падать от одного ее взгляда. — Будешь лопатой со двора сгребать, — рассмеялась она, прижавшись к нему ближе. — Зачем же? У меня есть жена волшебница, ты просто телепортируешь их всех разом куда-нибудь… на край света И все, — сказал он и закружил девушку в танце, — проблема решена. — Не буду, — с мягким лукавством отозвалась она. — К тому времени она и сама справится. — Какая мудрая мамочка, — цыкнул языком Эд и сделал шаг вперёд, плавно приближаясь к Тимелии. — Эдгар... — прошептала она, голос её дрогнул, а уголки губ не удержали улыбку. Она попыталась отстраниться, больше дразня, чем отталкивая. — Разбудишь её... — Она крепко спит, — не отступал он, как вдруг входной двери повернулась, медленно, с натужным щелчком — почти неслышным, но в этой тишине слишком отчётливым. — Агуаменти, — встрепенулась Тимелия и потушила очаг. Непроглядная темнота мягко расползлась по комнате, заполнив каждый угол. — Возьми малышку и спрячьтесь. — Может, просто патруль? — прошептал Эдгар, прижимаясь к ней, не желая уходить. — Быстрее, — тихо, но твёрдо сказала она, уже подняв палочку. Едва Эдгар скрылся с ребенком в соседней комнате, входная дверь медленно отворилась, но незваный гость не спешил войти внутрь. — Сектумсемпра! — закричала девушка, как только незнакомец переступил через порог дома, и палочка ярко вспыхнула в её руке. Разящее аклинание с рваным гулом врезалось в книжный шкаф, с грохотом опрокинув всё, что стояло на полках. Следом — короткий жест, и книги, словно подхваченные бурей, сорвались с пола и полетели к двери. — Даклифорс, — послышался незамедлительный ответ, и в тот же миг книги осели на пол резиновыми утками, весело и нелепо подпрыгивая. — Ты? — удивилась Тимелия, руки ее задрожали, кончики пальцев побледнели от силы, с которой она сжимала волшебную палочку. — Умеешь же ты радушно встречать гостей, Тимелия, — проворчал знакомый женский голос с наигранной обидой. Но Тимелия не опустила палочку. Она стояла, выпрямившись, и смотрела в силуэт, не зная, чего ожидать от названной гостьи и не решаясь поверить, что всё это не ловушка, не очередной обман. — Люмос, — негромко произнесла Эммелина, и на кончике её палочки разлился мягкий свет. — Как ты нас нашла? — спросила Тимелия, сдержанно, но жёстко. Голос её дрогнул — не от страха, а от напряжения. — Ясно, — оглядывая гостиную цепким взглядом, сказала девушка. — Хорошо устроилась раз не соскучилась по младшей сестренке. — Уходи, — прошипела Тимелия. Палочка в её руке оставалась направленной точно в грудь сестры. — Я не враг тебе, — подняв руки вверх, проговорила она. — Я пришла, чтобы помочь. — Ну да, конечно, — с коротким нервным смешком отозвалась Тимелия. — Где остальные? — Я одна. — Как нашла нас? — Появились кое какие связи, — она пожала плечами с деланной небрежностью. — Не держи меня за дуру, — прорычала Тимелия. — У тебя из связей одни Пожиратели. — Клянусь, никто не знает, что я здесь. Но если ты выгонишь меня — подвергнешь опасности не только себя, но и своего муженька, — медленно проговаривая каждое слово, девушка осторожно потянулась в карман пальто. — Спокойно. Там то, что поможет тебе. Тимелия подошла ближе и, вырвав палочку из рук сестры, залезла в карман ее пальто. — Свидетельство... — прошептала она, вглядываясь в бумагу. — Откуда? — Говорю же — связи, — улыбнулась Эммелина и демонстративно покрутила ладонью, показывая сестре обручальное кольцо со сверкающем в свете волшебства камнем. — Кто? — недоверчиво спросила Тимелия, сузив глаза. — Томас Вэнс. — Магл? — удивилась девушка. — Ну что ты, — посмеялась Эммелина. — Я же не могла позволить себе затмить твой успех. Маман, кстати, неделю не вставала с постели, потом еще неделю бродила по дому, пыталась тебя найти. Эван грозился убить тебя, и разве можно осуждать его? Я думаю, можно. Он тот еще отморозок. Да, а... — Хватит! — резко перебила Тимелия, и кончик её палочки упёрся в шею сестры. — Полукровка, — сглотнула Эммелина. — Пуффендуец. Его отец работает в Министерстве и… не важно. — Важно. — Может, всё же опустишь палочку? Я расскажу всё, — девушка чуть наклонилась, заглядывая ей в глаза. — Нет. — Ты невыносима, — закатила глаза девушка. — Рассказывай все. Насмешливо приподняв бровь, Эммелина отступила на шаг назад, опустила руки и направилась в гостиную, где сняла иглу с шипящей пластинки и присела на диван. — Ну, начнём с того, что из дома я тоже ушла. Точнее — сбежала. Ты же знаешь, у меня просто врождённая болезнь под названием «повторять все за своей старшей сестрой». Это просто немыслимая сила, которая заставляет меня делать все так же, как и ты. Но магл это конечно сильно... — Короче. — Мы еще не женаты, из школы ушли, но непреложный обет друг другу дали. Его семья, конечно, не Блэки, но очень милые, — тараторила девушка. — Миссис Вэнс работает в магазине. А нет, это ее магазин. Ну, она там главная, сама понимаешь. Мистер Вэнс в Министерстве Магии, не такая, конечно, крутая шишка как наш папаша, но тоже не последний человек. Сейчас там все сложно. В министерстве. Но Том уговорил его помочь. Ты же знаешь весточки приходят быстро. И вот одна такая прилетела неделю назад. И что я узнала! — воскликнула она, хлопнув себя по коленям. — Я стала тетей! О, Тимелия, вот увидишь, я буду самой классной тетей. — Ты здесь всего пять минут, а у меня уже голова от тебя кругом, — сказала Тимелия, не сдержав улыбки. — Я так скучала, — вздохнула Эммелина и вскочила с места, спеша обнять сестру. — Моя жизнь — это сплошной круговорот событий, мне столько нужно тебе рассказать! Но сначала ты. Как ты? Хочу знать все. Спустя несколько минут они уже сидели за кухонным столом: Тимелия заваривала чай, а Эммелина щебетала без умолку, рассказывая о своём женихе. — А как ты познакомилась с этим маглом? Кстати, где он? Это что-то невероятное! Кто бы мог подумать, что наша Тимелия, мамочкина дочка, способна на такое. Я хотя и рада, что ты счастлива с маглом, но это очень опасная затея. Особенно сейчас... — Ты слишком много болтаешь, — недовольно нахмурилась девушка. — Я познакомилась с Эдом через неделю после моего побега, — смущенно улыбнулась Тимелия. — В одной забегаловке. — Он официант? — удивилась Эммелина. — Нет, работает в магловском министерстве. Секретарь. — Скучно, — фыркнула девушка. — Томас хочет быть мракоборцем. Я тоже. Но так как из Хогвартса мы ушли, нам это не светит. Хотя мы бы и так не смогли устроится. Как можно бороться со злом, когда все министерство сейчас сплошное зло? Хогвартс тоже уже не тот. Они везде, Тимелия, — понизив голос, прошептала девушка. — Но мы нашли способ. Я пока не могу ничего говорить, но хочу, чтобы у тебя была надежда. Скоро все это закончится. — Как? — насторожилась Тимелия. — Не могу, — простонала младшая сестра, с трудом сдерживая себя, чтобы не выдать тайну. — Но в мире еще есть добро. — Спасибо за свидетельство, — сказала Тимелия, накрывая ладонью руку сестры. — Я же люблю тебя. — улыбнулась девушка. — Но ты должна быть осторожна. Страшно представить, что было бы, дойди бумажка до отца... — на мгновение задумалась она. — Почему дом не защищен? Ты совсем не боишься? — Каждую минуту. — Я научилась одному заклинанию, оно спрячет вас от остального мира. Даже от министерства. — Эдгару нужно ходить на работу. — Сможет. Никто не заметит, как он уходит или приходит. Так, где он? — Сейчас, — вздохнула Тимелия и поднялась со стула. Через несколько минут в комнату вошла молодая семья Кроу в полном составе. Тимелия укачивала на руках ребенка, а Эдгар уверенно шагнул навстречу Эммелине. — Добрый вечер, — сказал он, пристально разглядывая девушку. Эммелина была точной копией своей старшей сестры с одним исключением — волосы были темнее на несколько тонов и вились на кончиках. — Чего такой напряженный, зятек, — усмехнулась девушка и хлопнула парня по плечу, отчего Тимелия недовольно цыкнула языком. Как бы не старалась их мать привить манеры своим дочерям, младшая всегда противилась и делала все наперекор родителям, не желая подчинятся, по ее словам, «закостенелым правилам высшего общества». — Сначала подумал, что вы очень похожи.... Но теперь вижу, что совершенно разные, — смущенно улыбнулся Эд. — Эммелину воспитывали домовые эльфы, — закатила глаза Тимелия. — Ну что ты, — отмахнулась девушка. — Эльфы слишком благочестивые существа. Я просто не могу устоять перед обаянием пуффендуйцев. — Кто это? — удивленно спросил Эдгар, который с интересом впитывал каждое магическое слово, услышанное им. Определяя важность понять мир Тимелии. — У-у-у, — протянула Эммелина, — это самая низшая каста нашего маленького волшебного сообщества. Всех «нечестивых» непременно туда и распределяют. Теперь по крайней мере... Можешь представить какой сброд там собрался? Кстати, один из них мой жених, — невинно улыбнулась она и показала Эдгару кольцо. — Отрезать бы тебе твой грязный язык, — нахмурилась Тимелия. — Поздравляю, — замялся Эд. — Ну, познакомьте меня уже наконец с племянницей! — воскликнула девушка и подбежала к сестре. — Это разве ребенок? Это куколка. Такая красивая. Я бы тоже себе такую хотела, —причитала Эммелина, разглядывая младенца, — а может и не одну, а две как минимум. Как ее зовут? Эдгар и Тимелия замялись, не зная, что ответить. Прошла уже неделя с момента рождения ребенка, но вопрос с именем оставался сложной темой. — Мы еще не определились, — сказала Тимелия. — Вообще-то, — начал Эдгар, но вдруг замолк, не зная, как сказать жене правду. — Нет, — обреченно прошептала Тимелия. — Я созвонился с мамой. — Нет... — Я рассказал ей нашу историю. Про роды, про миссис Грант. — Ты убиваешь меня, Эдгар, — воскликнула девушка. — Мэри-Энн. — Что? — переспросила Тимелия. — Мери-Энн, — повторила Эммелина, укачивая племянницу. — Довольно необычно... Так, по... По-магловски. — Эммелина, — пригрозила сестре Тимелия. — В честь миссис Грант, она же так помогла нам, — оправдывался Эд. — И в честь твоей матери, — с угрозой произнесла Тимелия. — Скажи спасибо, что не в честь твоей, — прошептала себе под нос Эммелина, так, чтобы никто не услышал. — Не совсем... — сказал Эдгар. — Совсем. Как ты мог так со мной поступить?! — Ой, она икнула, — пытаясь разрядить обстановку, сказала Эммелина. — Малышка Энни! Ну такая ты сладкая. Даже лучше, что тебя зовут Энни. Представь, что бы было, выйди твоя мамочка за одного из Лестрейндж. Звали бы тебя Дельфиния Калиния Жареная Картошка с Маслом Лестрейндж Третья или Седьмая. Всегда было интересно как они выдумывают такие сложные имена? — Эммелина! — Тимелия! — передразнила та. — Подумай сама, как ей подходит это имя. Не нравится Энн, называй Мэри. Ладно, крошка Энни, пойдем погреемся у камина, пока твоя мама не убила твою тетю. Ну такая ты у нас славная. — Исправь это, — устало растерла лицо Тимелия, когда сестра вышла из кухни. — Я уже отправил все документы, — молодой человек неловко приобнял жену за плечи, но та ожидаемо отстранилась. — Как ты мог? — шептала она, глядя в пол. — Это же всего лишь бумажка, — сказал вдруг он, и желая загладить вину, предложил: — Давай называть ее по-другому? Асселина? Может, у вас в роду были какие-то красивые имена? Напомни, как звали твою маму? Из гостиной донесся нервный смех Эммелины — он пронзил тишину, как тонкий осколок, и на мгновение повис в воздухе, напоминая о её присутствии. Тимелия резко повернулась к мужу. Лицо её оставалось спокойным, почти неподвижным, но в этом спокойствии чувствовалась сдержанная гроза. Голос, когда она заговорила, был тихим, ровным, но каждое слово врезалось точно и безошибочно, как выстрел. В её глазах — темнеющих, твёрдых, сверкавших предательским блеском обиды — горело то чувство, с которым не спорят. Один только взгляд не оставлял сомнений: всё сказанное сейчас будет истиной, и лучше бы к ней прислушаться. — У меня нет матери, нет отца, нет семьи. Ты не знаешь какой жизнью я жила до тебя... Я в сотый и, надеюсь, последний, раз повторяю есть только я. — Ты, — запинаясь, заговорил Эд, — ты сейчас говоришь ужасные вещи, Тим. Я уверен, если бы они узнали меня лучше, то не были бы против наших отношений, нашей дочери. Твоя сестра совсем не похожа на кровожадную поедательницу младенцев, какими ты считаешь всех своих родственников. В гостиной, сидя в старом пыльном кресле при тусклом свете волшебной палочки Эммелина убаюкивала малышку Энни, нежно поглаживая ее крошечные детские пальчики: — Какой глупый, глупый магл, — напевала она, почти беззвучно, с тихой лаской в голосе.