Карамель

Октябрь 1981-го. Энни 3 года — Джози! — радостно закричала девушка, перебегая на другую сторону Грин-лэйн, лёгкая, как ветер, с распахнутыми глазами, в которых искрилась живая радость. — Элиза! Вернулась! — завизжала другая, услышав подругу. — Как Вильнюс? Как добрались? — Невероятно! А здесь… здесь всё как прежде, — добавила она, медленно оглядывая улицу. Домики стояли те же — чуть поседевшие от времени, но родные. В их потемневших окнах отражалась осень. — Кевин на работе. Может, зайдешь к нам? — Мама! — вдруг позвал звонкий мальчишеский голос. — Мама? — удивлено переспросила Элиза, недоверчиво заглядывая в знакомое окно соседского, не сразу веря услышанному. — Ты что, — рассмеялась Джози, — забыла моего малыша Джека? Ну конечно, второй год уже пошел, совсем взрослый. Проходи скорее. Ты не поверишь, что случилось: три дня назад в дом залетела сова. Представляешь? Джек как всегда, — махнула рукой она, смеясь, — плакал весь день, просил оставить птицу у нас. А Кевин бегал по дому со шваброй... Непринуждённый соседский разговор двух давних подруг — такой лёгкий, тёплый, до боли обыденный — неожиданно, почти резко разбудил Тимелию, глаза медленно распахнулись. Голоса, наполненные жизнью и смехом, перекатывались по улице, взлетали в воздухе, заглядывали в окна. Это был тот самый звук, который когда-то казался нормальным, привычным, но теперь — почти невозможным. Она лежала в полусвете, в комнату проникал мягкий, рассеянный свет осеннего солнца. Лучи пробивались сквозь шторы, окрашивая стены в блеклое золото. Поднявшись с кровати и накинув на плечи вязаный кардиган, Тимелия медленно спустилась вниз, стараясь не потревожить домашнюю тишину, и вышла на крыльцо. — Люди... — пробормотала она с неуверенным удивлением, глядя на улицу. Люди. Они действительно были. Смеялись, разговаривали, кто-то держал в руках пакеты с продуктами, кто-то выгуливал собаку, кто-то курил, переговариваясь через забор. Никто не прятался. Никто не бежал. Грин-лэйн в тот момент казалась почти другой улицей — не той, что хранила тени страха и затхлость пережитых тревог. В этом утре было что-то новое. Или вернувшееся. Тимелия стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Она хмурилась, щурясь на свет, словно не могла до конца поверить в происходящее. Внутри всё еще жила инерция прошлого: ожидание, напряжение, отчаяние. И теперь, среди этой прозрачной осени, ей казалось, будто она проспала слишком долго — дни, месяцы… может быть, даже годы. — День добрый, — размахивая свёртком газет, к ней подошёл почтальон. Лицо его было круглым, как только что испеченная сдобная ватрушка, щеки — румяные и весёлые, хотя он был уже в возрасте. — Новенькие? — Новенькие? — переспросила девушка, чуть отстраняясь, не понимая, о чём речь. — Давно переехали в Нортвуд? — громче спросил мужчина, приподняв в улыбке свои полные щеки. — Да… — с запоздалым кивком ответила она, и тут же поправилась: — То есть… нет. Недавно. Совсем недавно. Какой сегодня день? — Замечательный, — с широкой, почти безмятежной улыбкой отозвался мужчина. Тимелия, не сдержавшись, выхватила газету прямо из его рук. Почтальон вздрогнул — в её резком движении было что-то нервное, почти угрожающее. Она поспешно перелистывала страницы, пальцы её дрожали, как у человека, который ищет подтверждение страшному подозрению. — А вы, собственно, кем приходитесь? — с подозрением спросил почтальон, изучая её с ног до головы. — Могу я видеть миссис Кроу? — Можешь. И видишь, — коротко бросила она, не отрывая взгляда от газетных строк. — Тамелина, — послышался хриплый женский голос. На крыльцо вышла женщина лет пятидесяти, которая, не изменяя своей привычке, была уже накрашена с яркой помадой на губах и с замысловатой прической на макушке с самого утра. — Что здесь происходит? — Миссис Кроу! — просиял почтальон и почтительно приподнял фуражку. — Прекрасно выглядите. — А, Квинсент, это вы, — сказала женщина, загораживая собой Тимелию. — Вчера, если мне не изменяет память, я выглядела неотразимо. Тамелина, иди в дом, — нажимом добавила она, мягко, но твёрдо подталкивая девушку, которая никак не могла оторваться от газетных колонок. — Девушка с характером, — заметил Квинсент с вежливой усмешкой, кивая вслед уходящей Тимелии. — Родственница? — Не совсем, — медленно отозвалась Розмари, не моргнув. Она ловко сунула ему в ладонь несколько монет в качестве чаевых и, не дожидаясь прощания, прикрыла за собой дверь. А тем временем внутри Тимелии начинала разгораться хрупкая, почти пугающая надежда. Но искать истину в магловских статьях было глупо. Она это знала. И всё же — листала, вычитывала, вчитывалась в междустрочные пробелы. Теперь она сидела в гостиной, почти не ощущая кресла под собой, и лихорадочно перебирала в голове имена. Кто из старых знакомых мог бы знать хоть что-то? За три года добровольного затворничества всё разом отдалилось, как будто она жила в аквариуме, в собственном замкнутом времени. Мир шёл своим чередом, а она оставалась в ожидании конца. Сейчас, глядя на оживлённую улицу, Тимелия с трудом верила, что эта жизнь настоящая. Люди вокруг — смеялись, ходили по делам, словно и не было войны. Словно она — выдумка. Ложь. Иллюзия. Безумная мысль пронзила её: А вдруг это правда? Вдруг всё закончилось? Невозможно. Кто мог одолеть Его. Или... вдруг всё это — только маска, прикрытие, ловко созданная декорация, за которой по-прежнему стоит Он? Из её груди вырвался нервный, сдавленный смешок. Почти истерический, но не громкий. Её трясло — не от холода, а от невозможности уложить в голове происходящее. Всё это казалось или безумно хорошим, или опасно поддельным. — А позавчера эти совы, — услышала она голос приставучего почтальона. — Что за вздор, — раздраженно отмахнулась Розмари Кроу, — ребенку известно, совы ночные животные. Всего доброго, Квинсент. — Министерство, ну конечно, — выдохнула Тимелия, улыбка озарила ее лицо. — Ну вот, — раздался голос Розмари, входившей в гостиную. — То сидит мрачнее ночи, то вдруг улыбается без причины. Тимелия задумчиво смотрела в окно, не реагируя на причитания свекрови, звучавшие за её спиной как глухой, назойливый фон. Слова Розмари, будто привычный гул — раздражающий, но бессильный, — терялись в шуме мыслей. Её внутренний мир был слишком далёк от всего этого: чужой голос не мог проникнуть сквозь плотную завесу того, что начинало расти внутри. Переезд. Работа. Магазины. Свободная жизнь без страха. Мысли шли цепочкой, каждая как маленький луч света. Но за светом вдруг проступила тень. А что, если всё это все-таки не правда? Тимелия вдруг подумала о семье, сама не понимая, что вызвало эту вспышку памяти. Жив ли отец? Что с матерью? С братьями? — вопросы всплывали один за другим, как будто с запозданием возвращались из прошлого. Вероятнее всего, они мертвы или арестованы. Мысль была холодной, почти безэмоциональной — как выверенное заключение, к которому она пришла задолго до этого дня, пусть и не формулировала его вслух. Единственным, кто оставался в её сердце — не как имя, а как тёплое ощущение — была Эммелина. Только сестра — живая, упрямая, несдержанная — жила где-то в глубине, под тяжёлым слоем тревог и молчания. О матери, об отце Тимелия не вспоминала. До этого утра — до того момента, когда реальность вдруг качнулась, будто выпуская из себя давно запертые чувства. —... бесстыдница, — услышала она в свой адрес и очнулась от раздумий. — Так опозорить наш дом! — Как? — спокойно, почти рассеянно переспросила Тимелия. — Так! — с нажимом, едва не воскликнула Розмари. — Выбежала на улицу в чём мать родила! — Вряд ли я родилась в пижаме, — усмехнулась Тимелия. — Ох… — вздохнула женщина с досадой, как будто в мире не осталось приличий. — Иди приведи себя в порядок. Вся растрёпанная. Что люди скажут? — Скажут, что я, в отличие от вас, хотя бы смываю макияж на ночь, — отозвалась Тимелия с кривой усмешкой. — Хамка, — заключила Розмари, поворачиваясь вполоборота, будто отсекая разговор. — И вдобавок — неблагодарная. Приютили тебя, одели, обули… — Да как вы смеете, — грозно прошипела Тимелия, лицо ее вспыхнуло от злости. — Вы даже понятия не имеете, кто я. — Оборванка и бесприданница, — отчеканила Розмари, указывая пальцем в сторону двора. — Которую мой сын подобрал на улице. На мгновение в комнате повисла тишина — вязкая, как дым. Тимелия стояла неподвижно. Ни слова, ни жеста. Только губы, плотно сжатые, и дыхание, ставшее тяжёлым и неглубоким. Ответ будто поднялся в горле, но так и остался там — скомканный, нераспущенный. Она не произнесла его, не позволила себе сорваться. На лице — ничего, кроме тугой, выверенной тишины. Руки остались вдоль тела, но пальцы непроизвольно дрогнули, как от короткого удара током. Она действительно была теперь никем: без имени, без наследства, без семьи. Всё, от чего когда-то отказалась сама, в ответ отказалось от неё — ровно и бесповоротно. Но как может эта старая, глупая, злая маглка говорить ей такое — ей, которая одним движением руки могла бы превратить этот дом в горсть пепла? Тимелия развернулась и поспешила уйти. На лице застыло то выражение, в котором обида не кричит — она наливается молчаливым весом, как вода в стеклянной чаше: ровно до края, не переливаясь ни каплей. Ни тени растерянности. Ни резких жестов. Только сдержанная злость — тихая, глухая, но ощутимая, как наэлектризованный воздух перед грозой. Она знала: стоит ей остаться — вспышка будет неизбежна. И тогда уже вряд ли получится убедить Эдгара, что это была случайность. — Доброе утро, — раздался голос, чей тембр — спокойный, тёплый, устойчивый — был способен в один миг развеять напряжение, повисшее в комнате. — Эдгар, — выдохнула Розмари, и её лицо тут же разгладилось, словно ничего не случилось минуту назад. Голос её стал обволакивающим, масляным. — Завтракать будешь? Сейчас поджарю тосты. — Привет, — ответил он негромко и подошёл к жене, но, взглянув ей в лицо, не решился ни обнять, ни коснуться. Взгляд Тимелии был прозрачным, но жёстким — как лёд под тонкой коркой. Он уже знал этот взгляд. — Опять с утра повздорили? — Эди, мне нужно уехать, — сказала она спокойно, почти бесстрастно. — Куда? — удивился он. — Ты же за всё это время ни разу не вышла дальше двора. Что вдруг стряслось? — Ты не понимаешь, всё закончилось, — она произнесла это вслух, будто впервые, и нервный смешок сорвался с её губ — сухой, неуверенный, на грани. — Ты… бросаешь меня? Тим… — он тихо коснулся её волос, поправил выбившуюся прядь. — Мама — человек сложный, но всё наладится. Скоро. — Скоро… — она усмехнулась с горечью. — Скоро будет два года, как я слышу это слово каждый день. Нет, я ещё держусь, всё в порядке. Но мне нужно к… своим. Да посмотри ты в окно! — воскликнула она и резким движением отдёрнула занавеску. — Разве ты не видишь людей? Почему ты никогда ничего не замечаешь? Он обернулся. Помедлил. Посмотрел в окно, где улица жила своей новой, непривычно мирной жизнью. — Я же в отпуске уже неделю, — напомнил он, словно извиняясь. — А вдруг ты ошибаешься? Люди устали. От вашей войны, от страха. Может, они просто хотят вернуться домой. Это естественно. — Эд… — Тимелия тихо простонала, но в голосе её была не слабость, а отчаяние. — Они не возвращаются, они — ничего не помнят. Все! Я чувствую, что всё действительно закончилось. Я это чувствую каждой клеткой. Теперь всё будет по-другому. Понимаешь? Я смогу устроиться на работу, мы сможем переехать. Жить. Просто жить. Только мне нужно попасть в «Дырявый Котел». Если я увижу его — я точно пойму. Он молча смотрел на неё. А затем, тихо, почти буднично сказал: — Поедем вместе. — Нет, — покачала головой Тимелия, твёрдо, но мягко. — Кто-то должен остаться с Энни. К тому же ты — магл. А там… там одни волшебники. Вдруг там ещё опасно, я не смогу... Эдгар больше не стал спорить. Он понял по голосу: решение уже принято. — Ладно, — отступил Эд, — через час поедем к Энни, а потом завезу тебя. Идет? — Спасибо, — тихо, но искренне рассмеялась она и крепко обняла его, прижавшись всем телом. Обняла — так, будто в этом прикосновении была вся тяжесть прожитых лет, и вся надежда на то, что теперь можно будет наконец дышать. Автомобиль. Странное изобретение, будто собранное из обломков мира: металл, резина, стекло, провода, — с виду бесформенный конструктор, который, тем не менее, умудрялся ехать, греметь и развозить ленивых маглов по их бесконечно скучным магловским делам. Он урчал, вибрировал, фыркал, как раздражённый зверёк, и был при этом вполне реальным. Тимелия сидела, вжавшись в сиденье, сдержанно наблюдая за тем, как обыденность тянется за окнами. В этом всём был подвох. С самого детства ей твердили одно и то же — маглы глупы, ограниченны, неспособны к настоящему пониманию мира. И вот теперь она сидит внутри их изобретения, и это изобретение везёт её туда, куда она хочет. В голове не укладывалось: как такое возможно? Как могли простые люди, не наделённые ни каплей волшебства, ни связью с древними силами, создать нечто столь сложное, столь... живое по-своему? Всю дорогу до больницы она размышляла об одном и том же: сколько же заработал тот волшебник, который первым решился нарушить все законы, заколдовал груду железа и заставил её двигаться? Кто он — безумец? Гений? Предатель? Или просто один из тех, кто понял, что магия — это не всегда палочка и заклинание? Машина ровно вела их по дороге, покачивалась на поворотах, урчала себе под нос, и в каждом её звуке — Тимелии чудилось что-то подозрительное. Как будто внутри действительно прятался маг. Или дух. Она мечтала о будущем — не как о далёкой сказке, а как о чём-то почти зримом, конкретном, способном случиться уже завтра. О том дне, когда больше не придётся прятаться, жить в полутени, в тишине. Когда она сможет вернуться в волшебный мир, стать снова собой, не глушить магию, которая жила в ней, как дыхание. Но первым делом — Энни. Тимелия знала это с той же ясностью, с какой ощущала биение собственного сердца: ребёнка нужно было немедленно перевести в больницу Святого Мунго — единственное место, где понимали, как лечить детей волшебников. Ни у кого другого не было таких знаний. Ни один магловский врач, ни одна медсестра, даже самые сочувственные, не могли по-настоящему помочь. Она была уверена: болезнь Энни — не случайна. Это не простуда, не инфекция, не «недостаточность развития», как говорили в карточке. Это — магия, сбившаяся с ритма, сломанная, перепутавшая нити. Но ни зелье, ни отвар, ни старинные рецепты, собранные по обрывкам памяти, не помогали. Ничего не изменяло главного: девочка оставалась болезненной, худенькой, как веточка. Лихорадка не покидала её, тело не набирало вес, но самое страшное — Энни не плакала и, к несчастью родителей, даже не смеялась. Прошёл почти год с её рождения, когда Эдгар, видя, как Тимелия чахнет на глазах, всё чаще сидит ночью у кроватки, не отрывая взгляда от едва заметного дыхания ребёнка, принял решение: он предложил переехать к своей матери. Тимелия непроходящим холодом вспоминала тот день, когда впервые оказалась на пороге дома — поместья, как с гордостью любила говорить миссис Кроу. Розмари Кроу кричала долго. Голос её звенел, как натянутая струна, и первое время все упрёки были обращены к сыну — по инерции, из давней обиды, из осадка несбывшихся ожиданий. В этих криках слышалась не столько ярость, сколько усталость, боль от того, что мир снова пошёл не по её плану. Но со временем, обжившись, присмотревшись, она осмелела и начала выговаривать все и Тимелии. И вот тогда начались настоящие уколы — тонкие, холодные, сдержанно язвительные. И всё, что раньше пряталось в намёках и оттенках, теперь звучало вслух, в полный голос, без смягчений. И всё, что Тимелия до этого угадывала по интонациям, теперь слышала вслух. А затем, будто по велению заботливого импульса, Розмари сама отвезла Энни в магловскую больницу — решительно, без лишних слов, без обсуждений, как будто она знала лучше других. Девочку оставили на лечении. Но Тимелия, сидя в длинном коридоре под ледяным светом ламп, среди запаха хлорки и отстранённых голосов, чувствовала — здесь не помогут, поскольку просто не были способны понять ни Энни, ни её саму, ни того, что действительно происходило внутри их маленькой, особенной семьи. — Моя девочка, — вздыхала миссис Кроу, сидя на кушетке в больничной палате. — Совсем одна среди чужих людей. — Напомнить, что это вы её сюда отправили? — пробормотала Тимелия, не отрывая взгляда от окна. — А что мне оставалось? — возмутилась женщина. — Позволить несчастному ребенку умереть? Нет уж! А была бы ты нормальной матерью — лежала бы рядом с ней, а не пряталась по углам. — Мама, — недовольно одернул женщину Эдгар. — Я же говорил тебе, что есть причины, по которым Тимелия не может здесь находится. — Я хорошая мама, — с трудом сглотнув жгучий вязкий ком в горле, сказала девушка. — Оно и видно, — фыркнула Розмари, ни на мгновение не смягчаясь. — Целыми днями сидишь дома, словно служанка без дела, и толку от тебя никакого. Первый раз за всё это время в больницу заявилась. И то, как на каторгу. — Дерьмо за своими куропатками убирайте сами! — вдруг сорвалось с языка Тимелии. Она вскочила с места, замерев на мгновенье, удивившись собственной несдержанности, особенно в присутствии Эдгара. — И да, кстати, мы больше не будем вас раздражать своим присутствием. Спасибо за гостеприимство. Эдгар, забирай Энни. Я не намерена больше терпеть это унижение. — Тим... — Невыносимо, — раздражалась девушка и, не вытерпев бездействия мужа, начала собирать вещи дочки. — Куда собралась? — спросила Розмари, приподняв бровь в изумлении, в котором отражались и вызов, и насмешка. — Никуда вы не денетесь, идти вам некуда. — Тим, успокойся, — сказал Эдгар, чтобы сказать хоть что-нибудь. — В этой больнице нашу дочь не вылечат. — Ты хоть понимаешь, каких усилий мне стоило устроить её именно сюда? — воскликнула Розмари, дрогнув наконец, тревога прорвалась в голосе. — Эдгар, ты будешь безучастно смотреть, как эта твоя… бестия выволакивает ребёнка на улицу? — Мама! — вновь одернул ее Эд. — Надоело! — выдохнула Тимелия, и в этом слове будто прорвались недели молчания, усталости и тугой злобы. — Тимелия, любимая… — тихо, с мольбой в голосе, заговорил Эдгар, удерживая её за руки. — Ну что ты задумала? Можешь хотя бы мне сказать? Я же рядом. — Отвезем Энни в другую больницу, — решительно сказала она. — Её нахождение здесь бессмысленно. — Но ей уже заметно лучше, — возразил он, сдерживая тревогу. — Её здесь лечат, она под наблюдением… — А там ее вылечат! — Хватит, — произнесла Розмари резко, и вышла из палаты, оставив за собой глухую тишину. — Ты уверена? — тихо спросил Эд, всё ещё надеясь на другой исход. — Как никогда раньше, — кивнула она. В лице не дрогнуло ни одной черты. — Твоя мать права, я слишком долго бездействовала. Надоело. Я хочу жить. Жить, Эди. Только мы с тобой и наша малышка. Пожалуйста, давай заберем ее и переедем сегодня же. — Что здесь происходит? — в этот момент дверь распахнулась, и в палату вошёл пожилой доктор в светлом халате. Его густые седые брови были насуплены, походка быстрая, шаг уверенный. — Скажите им, доктор Стивенс, — верещала миссис Кроу, — скажите, что ребенку следует остаться здесь. — Разумеется, — хмуро ответил мужчина. — возвращение Мэри-Энн домой сейчас исключено. Наша клиника — лучшая в стране. Увести её сейчас — значит подвергнуть смертельному риску. — Вот, — поддакивала миссис Кроу, одобрительно кивая. — С патологией, подобной её, боюсь, малышка будет бороться всю жизнь, — продолжал врач, сверяясь с графиком на планшете. — Прошу прощения, что перебиваю, док, — спокойно, но с твёрдостью в голосе заговорил Эдгар, — но можете ли вы, наконец, сказать нам, какой диагноз вы ставите нашей дочери? — Вы должны понимать, — начал доктор, понизив голос и заученно сложив руки, — мы регулярно следим за её состоянием. Обследования, анализы, мониторинг. Новые методы появляются почти ежедневно, и мы, как профессионалы, обязаны попробовать каждый в надежде, что один из них даст результат… — Два года, — сквозь стиснутые зубы процедила Тимелия. — Два года вы мучаете ее, пытаясь поставить диагноз. — Недавно к нам поступил новый препарат, клинические испытания еще не завершены, но, уверяю вас, первые тесты дали невероятный результат... — Используете мою дочь как подопытную крысу? — голос Тимелии сорвался, и стены палаты, казалось, на миг задрожали. — Давай, — неожиданно сказал Эд, обращаясь к Тимелии. Она не колебалась ни секунды. — Конфундус, — выдохнула Тимелия, направляя палочку на доктора. Вспышка — едва уловимая — растворилась в воздухе, и в следующую секунду она уже схватила сумку, а Эдгар — дочь.

***

Зима — самое праздничное время года, когда даже в стуже и под гнётом морозов у каждой семьи находится повод собраться вместе. Но в тот день праздник был особенным и принадлежал лишь одной семье — Кроу. С неба медленно опускались хрупкие снежинки, кружась в воздухе, словно не решаясь коснуться земли. Они ложились на крыши, деревья, дорожки, укрывая всё вокруг лёгким, почти прозрачным покрывалом. В доме потрескивал камин, наполняя комнаты сухим тёплым запахом дров и успокоительным ритмом огня. В углу гостиной всё ещё стояла рождественская ель — слегка осыпавшаяся, но по-прежнему нарядная. Её не убирали специально, намеренно оттягивая расставание с праздником, чтобы подольше видеть, как малышка Энни тянется к ярким шарам, как задерживает дыхание перед каждой блестящей игрушкой, как её глаза отражают гирлянды, будто сами загораются изнутри. Это был их день. Тихий, по-домашнему важный. День, в котором впервые за долгое время не было тревоги. — Кто это тут у нас? Птички. Пти-чки, — мелодично повторяла Розмари, склоняясь над ребёнком и покачивая изящную клетку с двумя золотистыми соловьями. Птицы, будто понимая свою роль, перекликались между собой, звонко и отрывисто, как музыкальная шкатулка, заведённая до половины. — Она еще маленькая, — засмеялся мужчина, не отрываясь от старой стопки книг, разложенной на полу у камина. Пальцы медленно листали страницы, глаза скользили по выцветшим полям, исписанным небрежными, торопливыми заметками. — Придёт время — заговорит. — Четыре года, уже пора бы — задумчиво произнесла она, поглаживая мягкие волосы ребёнка. — Ну ничего, скоро будет болтать без умолку. Да, радость моя? С ребенком нужно постоянно разговаривать, Эдгар. — Я и разговариваю, — отстраненно ответил он, перечитывая заметки на полях детских книг. — Я вернулась! — донесся звонкий голос из прихожей. — Мама пришла, — сказала Розмари и поднялась с дивана, словно чувствуя сквозняк до появления ветра. — Ох, сквозняк! Только вылечили, — причитала она, укутывая внучку в свою шаль. Энни побежала встречу к маме, приветственно улыбаясь. Тимелия уставшая, но светлая — вошла в дом, сняла пальто и хотела было взять малышку на руки, но: — Руки холодные, — заметила Розмари, и голос её прозвучал не как упрёк, но как старинная привычка — неугомонная, осторожная, цепкая. — Теплые, — улыбнулась Тимелия и подняла дочь. — Как она себя чувствует? — Насморк прошел, температуры нет, — деловито отчиталась миссис Кроу, заботливо поправляя шаль на ребенке, — порадовала нас в свой день рождения, умница. — Привет, — сказал Эдгар, подходя к жене. — Как дела на работе? — Потом, — отмахнулась Тимелия, не желая обсуждать работу при миссис Кроу. — Смотри, — усмехнулся Эдгар, показывая жене детскую книжку с яркой обложкой, — «Орнитология для маленьких и взрослых». Какой кошмар... Мам, ты этим убаюкиваешь Энни по ночам? Не удивительно, что она до сих пор не заговорила. Боюсь, что наша дочь будет скорее щебетать как соловей, чем вести беседы на английском. — Смейтесь, смейтесь, — проворчала Розмари, одновременно раскладывая столовые приборы — Наша фамилия — Кроу, мы всегда были связаны с птицами. Твой отец, Эдгар, отдал всю жизнь этим удивительным созданиям, как и твой дед, и прадед. Мы поколениями разводим птиц. И не просто так. — Да-да, я помню, — с саркастичной полуулыбкой отозвался Эдгар. — Если бы не наши вороны, Лондон давно бы пал. — Именно. — В смысле? — удивилась Тимелия. — Старая семейная легенда, — закатил глаза мужчина. — Когда-нибудь, ты начнешь уважать нашу историю, — назидательно произнесла Розмари и погрозила сыну пальцем. — И тогда возьмешься за ум и продолжишь семейное дело. — Нет уж, спасибо, — засмеялся он, опускаясь за стол и ловко подхватывая тарелку. — Мне и на своей работе неплохо. Дверной звонок раздался внезапно — сухо, пронзительно, будто выстрел в тишину. Семейство Кроу вздрогнуло почти синхронно, настороженно переглянувшись: незваный гость — не лучшее предвестие в праздник. Эдгар поспешил открыть дверь и долго не возвращался в столовую, перешептываясь с кем-то. — Ждем кого-то? — поинтересовалась Тимелия. — Нет, — пожала плечами миссис Кроу. — Может, Блайты решили зайти поздороваться? — Эдгар, — позвала Тимелия, — Эд! — С днем рождения! — раздалось из прихожей, и в комнату влетел Эдгар, сияющий, с охапкой цветов. Три букета, каждый из которых был словно взрыв цвета на фоне зимней серости. — Боги, — выдохнула Розмари, прижав ладонь к груди. — Ты как будто нас поздравляешь! — Так и есть, — смеялся он. — Один букет для — для самой прекрасной молодой мамы, в честь дня рождения дочки. Он протянул Тимелии пышный, тёплый, словно солнцем наполненный букет. Цветы переливались оттенками, как воспоминания о лете в разгар зимы. — Спасибо, — прошептал он ей на ухо, касаясь губами виска. — Эдгар… они великолепны, — прошептала Тимелия, сжав букет обеими руками, будто боялась, что он исчезнет. — Второй букет — для лучшей бабушки на свете, — с лёгкой театральностью продолжил он, передавая Розмари розы — яркие, гордые, точно под стать хозяйке дома. — Ну, для звания бабушки я ещё слишком молода, — засмущалась Розмари, отворачиваясь, чтобы скрыть довольную улыбку. — А третий… — Эдгар опустился на одно колено перед дочерью, — для самой красивой девочки в этом мире. Он вложил в ручки Энни маленький букетик, собранный с трепетом: нежные бутоны, лёгкие, как её ладошки. Девочка внимательно изучала цветы, водила по ним пальчиком, а потом, будто подражая маме и бабушке, прижалась к ним лицом, тихонько фыркнув носиком. — Наша девочка, — с улыбкой произнесла Тимелия, не отрывая взгляда от мужа. — И букет ей по размеру. — В самый раз, — сказал он, поцеловал дочь, а затем, не поднимаясь, сел рядом с женой. Его голос стал тише, почти серьёзным: — Мы переезжаем. Тимелия замерла, словно не поверила. — Ты шутишь? Два таких простых слова — «мы переезжаем» — заставили Тимелию расплыться в улыбке. Без колебаний, почти порывом, она бросилась к мужу, обняла его, крепко, с тем редким восторгом, который рождается только из долгого ожидания. Целых два года мечты жили в ней, едва теплясь. Мечты о собственном доме, пусть маленьком, пусть далёком, но своём. Ломе, где она будет не гостьей, не квартиранткой, не молчаливым наблюдателем, а хозяйкой. Где воздух будет дышать только их голосами, а стены — хранить только их тайны. Но с тем, как жил Эдгар, с его скромной зарплатой в магловском министерстве, это казалось невозможным. Однако теперь всё изменилось: его повысили, Тимелия сама вышла на работу в Министерство Магии, пусть на начальную должность, но с возможностью роста. Медленно, но верно всё становилось возможным. Оставалась одна проблема — сообщить новость миссис Кроу. — Ну, что шепчетесь? — подозревающе спросила она, уже чувствуя подвох. — Не сейчас, — шепнул жене Эд, не желая, чтобы та проболталась раньше времени. — Начнем? — предложила Тимелия, разомкнув объятия и вновь обретя сдержанность, и все принялись пробовать ужин, приготовленный миссис Кроу по случаю дня рождения внучки. — С днем рождения, Мэри-Энн, — сказал Эдгар, усадив девочку к себе на колени. Он смотрел на дочь с тихим, крепким счастьем — таким, которое не требует слов, а лишь тишины и времени. — Расти крепкой, а главное — здоровой, — пожелала бабушка. — Честное слово, я так испугалась, когда вы решили забрать ее из больницы. — Мы нашли отличного врача, — поспешно отозвался Эдгар. — Все равно надо будет показать ее доктору Стивенсу, — настаивала женщина. — Конечно, — мягко улыбнулась Тимелия, не желая спорить. — Помню когда-то и ты, Эдгар, сидел так же у меня на руках и бормотал что-то на своем одному тебе понятном языке, — посмеялась Розмари, придавшись воспоминаниям. — А потом была школа, первая подработка, институт, твой отец... — она замялась. — Кстати, Блайты вернулись. — Кто это? — поинтересовалась Тимелия, но ее вопрос остался без ответа. — Ты же помнишь Стефани? — Да, — без особого интереса ответил Эдгар. — Помню, как мы с миссис Блайт провожали вас на выпускной. Ох, и учудил ты тогда, оболтус. Стефани была просто неотразима в том голубом платье с букетом пионов… Ты бегал по всему Нортвуду, искал цветы, а в итоге ободрал клумбу у Робинсонов. Надо будет пригласить их к нам. Блайтов, не Робинсонов. — Мама, — сдержанно, почти умоляюще произнёс Эдгар, нахмурившись. — Как интересно, — задумчиво произнесла Тимелия, а потом, повернувшись к мужу, добавила: — А у нас, кстати, есть новость. Эдгар? — Какая же? — насторожилась миссис Кроу. — Мне дали повышение, — промямлил он, поёживаясь на стуле — О, сынок! — всплеснула руками женщина. —Как здорово! Я всегда знала, что ты у меня труженик. Второе повышение за три года, тебя очень ценят на работе. Но ты, пожалуйста, береги себя, много на себя не бери. Тем более Тимелия теперь тоже не сидит без дела. — Ого, — не сдержалась Тимелия и засмеялась. — Сегодня поистине волшебный день! Миссис Кроу наконец-то выучила мое имя. — О чем ты говоришь? — нахмурилась женщина. — Я всегда знала, как тебя зовут. — Ага, — еще больше развеселилась девушка. — Значит... — Тим, — остановил ее Эдгар. — Ладно-ладно, — отмахнулась она, — но это еще не все новости, не так ли, дорогой? — Эдгар? — уже более напряжённо спросила Розмари. — Да, мы подумали, — начал он, тщательно подбирая слова, — что морской воздух пойдет Энн на пользу. — О, как чудесно, — обрадовалась Розмари, — вы едете в отпуск. — Что? Нет, — опешил Эд. — Мы решили перебраться на побережье. — Я не понимаю, — лицо женщины вытянулось, брови приподнялись. — Ради всего святого, — вспыхнула Тимелия, — мы переезжаем. Переезжаем. Миссис Кроу хотела было что-то сказать и уже открыла рот, но тут же закрыла, пытаясь осознать новость. С ее губ сорвалось лишь еле слышное: — Почему? — Мам, так будет лучше для всех. — Для кого? — воскликнула она. — Для меня? Для тебя? Для Энн? Ну, конечно, — скорчилась она, взглянув на невестку взглядом, в котором читалось всё: обвинение, ревность, усталость. — И чем же на этот раз я тебе не угодила? — Это было мое решение, — твёрдо сказал Эдгар. — Я долго думал, так будет правильно. Мы больше не будем утруждать тебя своими хлопотами. А ты... — …а я — своими нравоучениями, — язвительно продолжила Розмари. — Как прекрасно, что Вы сами это сказали, — улыбнулась Тимелия. — Эта женщина настраивает тебя против матери, Эдгар, — заключила миссис Кроу, обычно бледное лицо которой начинало приобретать багровый оттенок. — Это не так, — возразил мужчина. — Мы — молодая семья и нам нужен свой дом. Я устал от ваших вечных ссор! — он стукнул по столу так неожиданно, что женщины вздрогнули, но на малышку Энни такой нетипичный для отца поступок не произвел никакого впечатления. — А о ребенке ты подумал, сынок? — Представь себе подумал, — ответил он. — Человечество эволюционировало настолько, что стало способным решить проблемы детей. И о, чудо, люди изобрели детский сад. Впервые в Англии, встречайте! Тимелия сидела, не в силах отвести взгляд от мужа. Она впервые видела его таким — твёрдым, собранным, решительным. Это был не мягкий Эд, а мужчина, вставший между своей семьёй и чужой правдой. Это был первый раз на ее памяти, когда Эдгар набрался смелости высказать все миссис Кроу и заступиться за свою молодую жену. Возможно, в тот день вишневая настойка по рецепту миссис Харрис сотворила настоящее чудо в тот день, раскрепостив домочадцев. — Ты действительно полагаешь, что это хороший вариант? — теперь обращалась Розмари к Тимелии. — Даже если так, её попросту туда не возьмут. Девочка неизлечимо больна, и ты это знаешь. — Я, — сказала Тимелия, — думала об этом и решила... — Она решила, — фыркнула Розмари. —... что мы можем позволить себе нанять помощь. — Боги! — завопила миссис Кроу. — Чужой человек будет заботится о моей внучке. Ни одна няня не даст ей той любви и заботы, что могу дать ей я! — Я не желаю больше продолжать этот бессмысленные спор, — сказал Эдгар. — Ладно, хорошо, — всплеснув руками, сказала Розмари, — поступайте так, как считаете правильным. Но запомните, на меня можете больше не рассчитывать. Представь, сын, мое состояние, когда ты исчез на год, а затем ошарашил меня тем, что я стала бабушкой. Я проявила терпение, приютила вас с ребенком, окружила заботой. Неблагодарные, — сказала она на последок и выбежала из столовой. — Мама, — сказала Энни, протягивая цветок из своего маленького букетика Тимелии. — Малышка Энни, — улыбнулась женщина, поправляя золотистую прядку дочери, — скоро у тебя будет своя комната.