начало
5 мая 2025 г., 18:14
Крик. Всё началось и закончилось с криков.
Резкий неожиданный визг со стороны Служанки, которая стремглав начала накладывать Ремесло на его ослабевающее тело. Изабо, до этого ещё уверенный в их действиях, успел только поймать в последний момент его руку. Даже такое прикосновение парализовало его и так колющее запястье. Одиль с непривычной свирепостью зачитала Бумажное ремесло, прежде чем то с хрустом ударило по Королю. Бонни также агрессивно затыкали ему рот, а тебя — умоляли перестать его слушать, перестать говорить с ним, но они не понимают...
"Не понимают, не понимают, они не могут понять... Каково это — не помнить своей страны, своего языка, своей семьи, своего детства, своего и м е н и... Как такое можно забыть? И когда единственный человек, который это понимает — тоже не может вспомнить? Что он делает не так? Что? Что? Чт—"
Что-то оборвалось. Ещё не уверенный, что именно, но Сиффрин со странным равнодушием отметил, что комната стала намного темнее, чем он помнит. Единственное вырывающееся пятно посреди этой тьмы было неподдавающегося описанию... оттенка. И, конечно, чей-то настойчивый крик, оглушивший их полностью.
Они всё ещё могут слышать обрывки чьих-то всхлипов и разговоров, но они всё утихают и утихают. С толикой грусти ты понимаешь, что и этот цикл оканчивается неудачей, и уже не предаёшь вниманию охрипшее горло, жгучую боль в глазе и изнемогшее тело.
С болезненным вздохом ты чувствуешь тягучее чувство в животе и—
***
Дормонт встречает тебя с тем же назойливым щебетанием птиц и порывами ветра. Вдалеке можно услышать чьи-то отбивающие ритм шаги и журчание воды, а нос улавливал отголосок выпечки, выставленной на прилавок. Так не хочется вставать и открывать глаза; сколько раз он поспешно выбегал с поля и стремился к разочарованию? Сколько раз оставался и дожидался Мирабель, волнующуюся за него, такого бесполезного и слабого, и убого, и... и... Сиффрин резко встал и также резко плюхнулся обратно. Голова закружилась, но белые пятна не заплясали перед их глазом. Даже хуже — они не почувствовали никакой разницы между сидячим и лежачим положением. С тревогой он начал ощупывать себя, теребить волосы и щипать кожу рук, но всё было на месте. Тогда со странным предчувствием он поднял руку на уровне глаз. Ничего. Он сделал знак ножниц. Ничего. Он пощупал руку. Перчатка. Она была именно там, где он её ожидал. Он коснулся глаза. Ауч! Он был именно там, где они его ожидали увидеть, но... Но. ... Неужели они надели повязку на другой глаз? Нет, он точно уверен, что она всегда на левом. Неужели они не заметили наступление ночи? Нет, Сиффрин точно уверены, что на дворе был ещё день, когда они засыпали. Он бы все равно видел что-нибудь в темноте. Неужели он ослеп? Неужели он... окончательно стал бесполезным? Секундная растерянность переросла в секундную панику. Дышать становилось сложнее, он повторял про себя снова и снова, вдох и выдох, вдох и выдох, и он снова задыхался и не мог вздохнуть. Что-то подступило к его горлу и не давало вдохнуть. Хрипя и не выпуская звука, они перевернулись. Дыши, дыши, дыши, ради всех звёзд, почему ты не можешь вздохнуть? Почему ты не можешь видеть, как ты оказался здесь, что теперь, что потом, а что если это навсегда, что тогда, что, что... А что если это временно?.. Сиффрин, ещё задыхавшийся, но нашедший в себе возможность достать кинжал, крепко сжал его рукоять, и привычным жестом поднёс его к горлу. Если он поспешит, то Мирабель не придётся смотреть на это жалкое зрелище, на пустивший кровь труп и размызганную жидкость на траве, надо только не промахнуться. Он ведь делал это уже сотни раз, нужно всего-то найти правильную артерию и всё станет на свои места. Это временно. Это предотвратимо. Это временно. Всё вернётся на свои места со следующими циклом. Всё б-будет по-прежнему, просто нужно попасть. Просто... С неразличимым всплеском тепла, тягучее чувство снова потянуло тебя прочь—***
Дормонт встречает тебя с тем же назойливым щебетанием птиц и порывами ветра. Сиффрин резко встаёт, смотрит на свои руки и с дрожью их опускает. Тихий смешок выходит из его уст, перерастающий в хихиканье, а после и в полное гоготание, но разбавленное всхлипами и вздохами. Он смеётся и не может не смеяться. Это не временно! Это навсегда!! Какая ирония!!! Он наконец-то доигрался, дожил, когда даже сама Вселенная осознала, что позволять такому ребёнку делать всё, что ему заблагорассудится и без последствий — не самая лучшая идея! Почему бы не проучить его, ведь он заслужил, ведь не даром он напугал свою семью ненамеренной (а правда ли ненамеренной?) жестокостью, ведь они уже давно видят сквозь него — он просто ужасный актёр! Он просто заслужил ОСЛЕПНУТЬ, как последний слепой идиот... Он просто.. не может перестать смеяться... — С-Сиффрин?! Что случилось? Ты в порядке?? — вырвал их из пелены, но не заставили закрыть свой наглый рот, напуганный голос Мирабель, оказавшийся где-то рядом. Звëзды, где-то рядом, это случайно не за ними? Подавив ещё один всплеск истеричного смеха, они с выработанной улыбкой повернулись к ней. Или предположительно к ней, потому что они не уверены, что она стоит прямо за ними, но самое главное этого не показывать. — А-ха-ха, привет, Мира... Я просто... рассказал себе смешную шутку. Ха-ха, и не могу теперь перестать смеяться, — как можно шире улыбаясь, ты надеешься, что это выглядит правдоподобно. Ты не можешь иначе. По тому, что она не отвечает сразу, ты можешь сделать только вывод, что она тебе не поверила. Не имея возможности оценить её состояние, Сиффрин лишь нетерпеливо ждал ответа, стараясь не провалиться в пучину того, как мир был полностью окрашен в тёмные оттенки. — Хм, мм, я не верю тебе, Сиффрин, — наконец ответила Мирабель, подтверждая несказанное, а они, с необычной для них нетерпеливостью, обрадовались её голосу. — Ты, конечно, так говоришь, но почему... почему ты тогда плачешь? Ха? Ты всё ещё можешь плакать? Улыбка на секунду спала, сменясь иным, незнакомым выражением. С небрежностью они подносят перчатку к правому глазу и чувствуют что-то несвойственное ему. Это слезы? Ткань наконец-то пропустила влагу и на руках появилась невесомая сырость. — Не знаю, — только могут они ответить. Мирабель молчит, но они хотят, чтобы она говорила. Если она не говорит, то как они поймут, что она всё ещё здесь? Как они поймут, что они всё ещё здесь? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... — Сиффрин... Что-то произошло пока ты дремал? — снова голос, его все-таки услышали. — Тебе приснился кошмар? Кошмар. Да, настоящий кошмар, хуже, чем реальность. Настолько настоящий, что он претворился в жизнь. Но сейчас не время снова распластаться на траве и ржать как неугомонный. Надо возвращаться на сцену. Надо не дать им понять, что ты не только видели это уже сотню раз, но теперь не увидишь и вовсе! И сейчас ты не против подыграть. — Вообще-то да... Но я не хочу об этом говорить, если ты не против? — просто улыбаясь, он мысленно надеялся, что всё ещё смотрел в её сторону. — Мм, если не хочешь, то не будем... Но если все-таки решишься, то я всегда готова тебя выслушать! — с лёгким дребезгом её брошей, она как всегда заботливо его уверила. Хотелось бы, чтобы это было правдой. — Ох, я совсем забыла, но я хотела тебя спросить: что ты думаешь о том, чтобы... Ах, всё вернулось в своё русло. Ночёвка, часовня и щит. Всё как обычно. Внимательно выслушав ту же самую речь, что она повторяет из цикла в цикл, ты не можешь не отметить, как сложно понять, что же она на самом деле чувствует в этот момент без движений рук, без мимики лица, без полноты картины. Один голос да звон брошей отличает её от всего остального мира, в котором теперь вынужден он существовать, но Сиффрин всё ещё намерены не разочаровать её, поэтому также выжидает правильный момент, как им подсказывает их память и интуиция. Её голос успокаивает и заземляет его. Но есть кое-что ещё, что он хотел бы попробовать. — ...Кстати, Мира. Могу я попросить тебя о кое-чем? — как бы между прочим вставляет он в их обычно отрепетированную речь. — Конечно! Что такое? — с лёгким волнением и серьёзностью отвечает её голос. — Пойдём вместе обратно в Дормонт, я не особо уверен, что правильно понял, где находится часовня... Обрадованная, но немного разочарованная его забывчивостью (они ведь только утром это всё повторяли!), она с радостью согласилась помочь и зашагала прочь. Запнувшись об что-то, Сиффрин быстро вернул точку равновесия, выпрямился и как можно вальяжно последовал за звуком. Лёгкое, незаметное для других звяканье брошей вело его, как дудочка крыс в одной из пьес. Как нить, воплощённая в звуке, он цеплялся за неё и следовал уверенно. Через некоторое щебетание испуганных птиц и отскочивших камней, звон прекратился. Сиффрин тоже остановились, в надежде, что не слишком далеко. Запах выпечки стал сильнее, а топот ног наконец-то приобрёл отчётливую форму — тот самый ребёнок, бегавший вокруг статуи, всё также топтал и топтал бесконечные круги. По-крайней мере, он так помнит. — На востоке находится часовня, это направо от статуи Бога Перемен и библиотеки, — говорила она ему, но как будто чего-то не хватало. Может, она жестикулировала в этот момент, показывая ему то или иное сооружение, может, она ждала его реакции, которая всегда будет одной и той же. Это не важно. Важно, чтобы она последовала сценарию и направилась к скамейке в скором времени, тогда он точно будет уверен, что это восток, а в другую сторону — запад. Надо только внимательно слушать. — Ты и вправду забыл об этом? Мы же только обсуждали это... — Может я сегодня встал не с той ноги. Что поделать, ведь у меня топ-ографический кретинизм. Молчание. Даже нет утешающих аплодисментов. Это было ужасно. — ...Мы ещё вернёмся к этому. Возможно. Если ты этого хочешь, но я обещаю, что ты не пожалеешь, если обратишься ко мне, — тихое шуршание одежды и, наконец, прощание. — Я буду у библиотеки, если тебе что-то надо. Не забудь про ночёвку, пожалуйста!!! Звон постепенно утихает и утихает, пока вовсе и не стихает. Ты интуитивно поворачиваешься в сторону, которая должна вывести тебя к Дереву Желаний, где ожидает кое-кто очень знакомый, просиживая дни в собственных мыслях. Кое-кто, кто может помочь.
