Псина

Катерина приходит дважды в день: утром с первыми петухами и вечером, когда другие петухи от усталости валятся с ног. Утренние визиты особенно выводят Черта из себя: расшаркиваться Катерина не приучена, дверь за ней надо чуть ли не сажать обратно на петли, и солнце — только-только, мать его, из-за горизонта выглянувшее! — обжаривает комнату от потолка до пола, аж камни плавятся. Жижке хоть бы хны, а Чёрт, как ни жмурится, как ни отворачивается, как штору эту не задвигает, всё равно слепнет. Досыпать Катерина решительно не даёт, и никого в этой комнате это (напрасно) не волнует. Чёрт дёргает штору в сторону. Тянется заспанно, зевает так громко, что Сигизмунду в этой его Венгрии должно быть слышно, переворачивается на красный бок. Катерина обхаживает Жижку, как только он в кровати садится и рубаху накидывает. Вместо приветствия он отмахивается рукой, а Катерина под нос говорит, мол, лицо попроще сделай, а то неудобно промывать рану. — Ну чего он? — со сна у Чёрта голос скрипит всё равно что столетняя коряга, — Не сдохнет? — Заражения нет, так что, если дурью маяться перестанете, то заживёт, — ворчит Катерина. В руке у Катерины деревянная миска с какой-то пахучей водой, в которую она опускает тряпку перед тем, как поднести к лицу Яна. Тот не дёргается, но по дыханию нетрудно догадаться, что приятного в процессе мало. Впрочем, Чёрт думает, что с такого ракурса ему открывается отличный видок на сиськи Катерины, так что он Жижке, можно сказать, услугу-то оказал. От травяного запаха у Черта начинается такой зуд, что он вычёсывает переносицу до красных полос. — Ну так, — он соскребает грязь из-под ногтя и щелчком отправляет её в окно. — С чего бы заражению взяться? Я на заразного не похож. Катерина смотрит на него из-за плеча Яна зло, жгуче, точно надеется ему пару-другую засечек этим взглядом на лице оставить. И когда не получается, когда от этого взгляда Чёрт ей только больше зубов показывает, она так на него злится, что комкает и кидает мокрую тряпку прямо в щербатую эту, нахальную морду. Чёрт на подушку падает, и розовая от крови перевязка спешно стекает по стенке на постель. — Христа ради, женщина, — растерянно и осипло хохочет Чёрт, — что за муха тебя укусила, чего тряпками швыряешься? Тебе ещё пригодится. — Не пригодится уже, — она шипит сквозь зубы, подбирает платье, выпрямляется. — Ну как же? Ляжки от крови протереть, нет? — Чтоб тебя черти драли, псина сутулая. — Катерина, ну чего ты дурака этого слушаешь? — Ян хотя бы на секунду задержать её хочет, но она отмахивается только, мол, не надо; не надо, говорит, сейчас воду сменю, повязку новую принесу и закончу. Так и уходит. Чёрт на кровати садится, спину до хруста выпрямляет и мокрую тряпку скидывает на пол. Ян на него оборачивается медленно и молча. Когда Ян молчит, это не так страшно. Страшнее, когда он с этими поджатыми губами смотрит прямо так, аж в душу заглядывает. И когда он так смотрит, то можно через льдистые его глаза прочитать каждую мысль, которую он не превращает в ругательство. — Вот на кой ляд ты, спрашивается, — он через плотно сжатые зубы со свистом тянет воздух, — с утра её бесишь? — Кто тебе виноват, что она шуток не понимает? — Если б хоть кто-то тут их понимал. У Черта брови поднимаются высоко-высоко. Будто спрашивает: ах, так тебе со мной не смешно, Жижка? А вчера ещё было смешно. И позавчера смешно было. И, если припомнить, три дня тому назад так смешно было, что всей бандой животики надорвали. Видать голова у него болит, вот и сам смурной с самого утра. Но это ничего, Чёрт его сейчас разбудит. — Дай гляну. Чёрт обходит кровать Жижки и, встав на место Катерины, наклоняется к его лицу. Жижка не сразу понимает, чего на этот раз Чёрт от него хочет, а потому и не дёргается. Только руками удобнее коленки обхватывает и глаз с проклятья этого не отводит. Паршиво так-то выглядит, но не смертельно. Видно, что правый глаз у него прозрачный, чище девичьей слезы, а вот второму хорошо досталось. Работка Индро — серп, рассекающий бровь и веко и конец находящий под виском — зажить-то не зажила до конца, когда Чёрт болт пустил аккурат в тот же глаз. Вот и вышло, что своими руками по пьяни да без спирту Чёрт разбередил ему старую рану и новую оставил. Глаз-то на месте остался, Бог уберёг (или дьявол, тут как посмотреть), да только железка пробитого шлема острым концом ему нижнее веко рассекла в придачу к старой беде. — Всё, насмотрелся? — Не-а. От честности этой Жижка невесело усмехается в усы, а потом ему вдруг становится не до смешков. Потом Чёрт его за подбородок хватает, да так жёстко, так грубо, точно двумя пальцами пытается снять с него кожу живьём. Ян его в ответ за запястье хватает тут же, не раздумывая даже, но в руках у Черта столько силы, что это Жижка даже удивляется. Вторая ладонь ложится ему на голову, держит крепко, чтобы не дёргался больше, не отворачивался. Скрипит кровать под коленом Черта, скрипит страшно, когда Жижка назад отклоняется, чтобы от дурака этого увернуться. Ему это всё дурацкую мальчишескую драку напоминает, которых у них давно уж не было за всеми этими трагедиями. Чёрт до ужаса сильный, а у Жижки голова болит. У Черта глаза дикие и рот раскрыт, как у бешеной собаки, а Ян его кулаком по ребрам бьёт, когда под напором ему приходится обратно упасть в кровать. Что совой по Черту, что Чертом по сове — всё одно, он в ответ только языком пересчитывает звериные свои зубы. И когда он оказывается близко-близко, у Яна Жижки впервые всё внутри замирает от странного ужаса и отвращения. И когда он языком касается щеки, всё замершее внутри переворачивается трижды. И когда он влажно прижимается к ране у самого виска, когда солоноватый вкус кожи оказывается на самом корне языка, понимание ситуации пропадает окончательно. Чёрт мажет языком один раз, но широко, основательно, как будто хочет в один жест слизать половину лица Яна. От одного края раны до другого — от зажившего уголка по дорожке тонких морщин под глазом, по паре рассечек на веках, по крови и сукровице, по ступу на брови до другого конца боли. Он чувствует, запоминает, пробует всё: присохшую к поту пыль, застоявшуюся и свежую кровь, полупрозрачную плёнку на свежей ране, жёсткость редких ресниц. Жижка не успевает сомкнуть больные веки — Чёрт успевает распробовать вкус застывшей на роговице слезы по пути к бордовому струпу, который легко отходит от кожи, когда Чёрт поддевает его языком. Секунда — бесконечность. Чёрт сгибается пополам от удара в живот. — Курва мать, Гинек, тебе в Сухдоле последние мозги отбило? — шипит Жижка, за плечи отталкивая от себя Черта. Чёрт смеётся побитым, исхудавшим, обезумевшим от голода волком и еле как разгибается. За живот держится. На Жижку смотрит так, словно набросится ещё раз, и губы облизывает. Да, надо прогуляться. — Если захочу, я этот глаз ложкой сковырну из твоей капитанской башки, сожру без соли и запивать не стану, чтобы вкус не перебить. Он это совсем без зла говорит, как будто холмы за окном описывает. Жижка на локтях приподнимается, рукой от греха подальше прикрывает глаз, но видно по его лицу, что борются в нём недоумение с отвращением. Или что-то похожее. Или что-то такое, что только Чёрт разглядеть может, когда проходит мимо. В дверях только оборачивается, на Яна смотрит через плечо. Улыбается такой улыбкой, которая в кошмарах добрым христианам снится. — И ты мне это позволишь.