Nourishment

Словно затяжная болезнь, голод преследовал Ганнибала с первых дней сознательной жизни. Он пророс в нём, пустил корни, разросся в терновый куст неистовой потребности, которую он стремился утолить. Идеально — в компании. Идеально — в компании Уилла Грэма. Его тёмный, заветный Уилл, чьи слова, как клятвы на крови, обещали расплату и гибель. Даже холодное, ядовитое заявление Уилла о том, что между ними пропасть в миллионы световых лет от дружбы, лишь разжигало в Ганнибале пламя тоски. Он искал насыщения всю свою жизнь, поглощая тех, кого считал грубыми, недостойными, годными лишь на роль пищи, в тщетной попытке приглушить боль в вечно голодном, иссушенном нутре. Но сколько бы он ни отнимал жизней, сколько бы ни поглощал чужую силу, ничто не могло заполнить ту черную, зияющую пустоту, что разрасталась в самом сердце его души. Узри кто Ганнибала истинного, увидел бы его голод — жалкий, оголенный, почти непристойный в своей нищете. Но никто не знал Ганнибала по-настоящему. Никто, кроме его драгоценного Уилла. Уилл уловил эту слабость, этот отчаянный, почти детский голод, и знал, как играть на этих струнах, как манить его, словно морковкой, оставляя в вечной жажде, не позволяя утолить её. Именно этот мучительный голод, этот скрежет зубов и терзания заставляли Ганнибала тосковать по Уиллу с такой неистовой силой. Лишь Уилл, его прекрасный, сломанный и собранный заново мальчик, тот, кому он позволил увидеть швы на своём идеально скроенном фасаде, лишь он мог по-настоящему его насытить. Ганнибал прятал свою отчаянную жажду за тщательно сотканной завесой насилия. За маской убийцы, которую он надевал, словно дорогую одежду, перед своими жертвами, скрывалось хрупкое, плачущее существо, которое он так и не смог убить, как бы ни старался. Никто не видел этого. Оно оставалось погребённым под слоями расчетливой жестокости, гениального обмана и безупречных манер. Чесапикский Потрошитель, Иль Мостро — это были не его истинные лица, лишь искусно сшитые костюмы, призванные скрыть это хрупкое, растущее внутри желание. Никто из живых не видел его нуждающимся. И так должно было оставаться. До этого момента. Уилл заглянул под маску, и Ганнибал, в тайне, жаждал этого откровения. Он отчаянно нуждался в том, чтобы его увидел тот, кого наконец-то счёл достойным, кто мог утолить его неутолимый голод. Уилл был близок к тому, чтобы стать идеальным «кормильцем», но пока еще не снял с Ганнибала личину убийцы, не проник в самую суть. Однако Ганнибал чувствовал, что это лишь вопрос времени, и его мысли роились: что предпримет Уилл, когда получит над ним власть? Мягкий, податливый, отчаянный и беззащитный, Ганнибал будет полностью в его руках. Уилл мог бы воспользоваться этой редкой уязвимостью и убить его. Финал восхитительный, прекраснее любых фантазий. Или же он решится на большее — станет тем, кто утолит его голод, досыта. Эта мысль была настолько эротичной, что затмевала все остальное во время самоистязаний — будь то с помощью собственной руки, прикосновения Аланы или бездушного механизма. Уилл, кормящий его… Эта картина затмевала самые смелые полотна. Он жил лишь этой мыслью, пока Уилл был недоступен, заточен в клетке. Поэтому, когда Уилл освободился и предложил возобновить терапию, Ганнибал едва сдержал триумфальную улыбку. А в тот день, когда Уилл поведал о своих собственных убийственных фантазиях, когда признался, что представляет, как выжимает жизнь из горла Ганнибала голыми руками, тому потребовалась вся его выдержка, чтобы не броситься к нему, не овладеть им прямо там. Позже, в тот же вечер, он упивался представлением, как Уилл берет его силой, как его пальцы, сильные и твердые, перекрывают доступ к воздуху. На следующей сессии, после обмена сокровенными тайнами, Уилл отбросил всякое притворство. — Вы мечтаете съесть меня, доктор Лектер? — выпалил он прямо. Боже, как же Ганнибал хотел! Единственное, что сдерживало его, — осознание: он сможет съесть Уилла лишь однажды, а затем эта игрушка исчезнет навсегда. Это было неприемлемо. Ганнибалу необходимо, чтобы Уилл существовал. Поддаться своему импульсу означало потерять предмет своей одержимости. Самоубийство, не иначе. Но он решил сыграть роль невинного психиатра, желая подразнить Уилла своей показной добродетелью. — Неужели ты так обо мне думаешь, Уильям? Я полагал, мы давно развеяли твои иллюзии. По кислому выражению лица Уилла Ганнибал понял, что представление провалилось. — Я же говорил, что ненавижу ложь, доктор Лектер. Вы, возможно, привыкли лицемерить, но я — нет. Мы оба знаем, насколько верны мои «иллюзии» относительно вас. Я был абсолютно честен на нашей последней встрече, и было бы вежливо получить взаимность. Вы же так презираете грубость. Уголки губ Ганнибала приподнялись в довольной улыбке. Осознание того, что Уилл видит его насквозь, проникает за маску, почти доводило до экстаза. Ему нравилась эта игра. И он решил немного приоткрыть завесу, отплатить Уиллу той же монетой. В конце концов, они были одни, и Ганнибал был абсолютно уверен в сохранности их секретов. Он потратил немало времени, воспитывая Уилла, обучая его своим принципам. Он верил в преданность своего питомца, в его неспособность предать. — Ты прав, дорогой Уилл. Было бы непростительно лишать тебя взаимной откровенности, — сказал Ганнибал, все еще сохраняя долю осторожности, несмотря на растущую веру в преданность Уилла. — Но мой ответ предназначен только для твоих ушей. Уверены ли мы, что здесь никого нет? Уилл на мгновение смущенно улыбнулся. — Нет, никого. Впрочем, чего еще мог он ожидать? Он слишком уважал Уилла, чтобы обыскивать его на наличие скрытых записывающих устройств. Вместо этого он нарушил дистанцию между ними, подойдя так близко, что они почти касались друг друга. До трансформации, которую Ганнибал ему даровал, Уилл был пугливым существом, вздрагивающим от каждого его движения, словно дикий пони, шарахающийся от протянутой руки. Но теперь, когда Ганнибал закалил его душу и тело, Уилл оставался неподвижен, когда он наклонился, и его дыхание коснулось уха Уилла. — Повтори это, дорогой Уилл, — прошептал он. Несмотря на все попытки сохранить непроницаемость, Ганнибал почувствовал легкий трепет, пробежавший по телу Уилла, когда его дыхание коснулось чувствительной кожи. Он услышал, как тот сглотнул, заметил едва заметный импульс, играющий на его кадыке. В этот момент Ганнибал страстно желал прижаться к нему и укусить. Возможно, ему повезет сегодня, и Уилл позволит это. — Вы мечтаете съесть меня, доктор Лектер? — повторил Уилл, медленно и отчетливо произнося каждое слово. Ганнибал сделал глубокий вдох, наполняя легкие ароматом Уилла, ощущая скрытую под покровом неприязни возбуждение. — Я возжелал твоей плоти в тот самый день, когда впервые увидел тебя много лет назад, милый мальчик, — прошептал он, и, не в силах сдержаться, скользнул языком по мочке его уха. — Что ты чувствуешь? Уилл снова вздрогнул. — Желание. Всемогущество. Ганнибал гордо улыбнулся. — Всемогущество? — Чувствовать, что занимаю столь важное место в ваших мыслях… Это сила. — И эта сила принадлежит тебе, милый мальчик. Я не могу поглотить тебя без твоего согласия. Я обнаружил, что плоть, съеденная против воли, приобретает неприятный, горький привкус. Уилл сжал подлокотники кресла — явный признак того, что слова Ганнибала достигли цели. Снова с трудом сглотнул. — Как… как часто? Как часто вы думаете обо мне в таком ключе, доктор? — Непрестанно. Я представляю, как пожираю тебя целиком, прямиком с костями и потрохами. Возможно, однажды ты окажешь мне эту честь, — прошептал Ганнибал. — Возможно, — ответил Уилл, его голос был еле слышен. Одно это слово зажгло в Ганнибале пламя, сильнее любого прикосновения. Исполненный благодарности, Ганнибал нежно коснулся лица Уилла, оглаживая его щетину большим пальцем. Уилл, его бесценный Уилл, невольно подался навстречу прикосновению, и Ганнибал почти физически ощутил волну исходящего от него, едва сдерживаемого возбуждения. Он жадно вдохнул, впитывая аромат кожи Уилла, словно голодный хищник, вышедший на охоту. Ему нужно было больше. И впервые в жизни он не пытался скрыть свою неутолимую жажду. Свободная рука Ганнибала плавно скользнула по груди Уилла, лаская мягкую кожу, дразня затвердевший сосок легким круговым движением. Тело Уилла содрогнулось от этого прикосновения. Реакция возлюбленного обожгла Ганнибала, как разряд тока, наэлектризовывая каждую клеточку его тела. Его рука опустилась ниже, к сокровенному центру желания — плоти Уилла, набухающей под тканью брюк. Он нежно очертил пальцами его возбуждение, мечтая об одном: держать его член во рту, утолить этот мучительный голод. Но всему свое время. Его губы были в дюйме от уха Уилла, и он заговорил тихим, бархатным голосом. — Хочешь услышать мой план? — прошептал он, обдавая горячим дыханием нежную кожу. — Да, умоляю, — ответил Уилл тихим, сдавленным шепотом, и Ганнибал вновь ощутил дрожь восторга, пробежавшую по венам. За годы, что они знали друг друга, он бесчисленное количество раз представлял это, но сегодня решил поделиться своей самой сокровенной фантазией. Склонившись вплотную к уху Уилла, он начал ласкать его сквозь ткань, нашёптывая интимные слова обожания. — Я бы поклонялся твоему телу. Я бы осыпал тебя поцелуями и ласками, лелеял, как самую любимую корову, месяцами, годами, если бы ты… позволил. Ключевое слово — позволил. Ганнибал не мог и помыслить о том, чтобы поглотить Уилла против его воли. Ему не нужно было согласие жертв, которых он обычно лишал жизни, но он отчаянно нуждался в позволении Уилла. Ему нужно было знать, что Уилл жаждет этого так же, как и он сам. — Ты дашь мне это удовольствие, Уилл? Ты удостоишь меня этой чести? Или ты продолжишь мучить меня своим отказом? — спросил он, останавливая руку, ласкающую его возбуждение. Уилл застыл, лишенный воздуха, словно у него отняли нечто жизненно важное. Он откашлялся, тщетно пытаясь скрыть бушующее внутри него отчаяние. Ганнибал знал, что Уилл прекрасно ощущает его потребность. — Полагаю, если будете вести себя хорошо и попросите достаточно… убедительно, я подумаю о том, чтобы удостоить вас этой привилегии, — с трудом выговорил Уилл. Ганнибал одарил его улыбкой, в которой отражались одновременно похоть и обожание. Он вновь начал нежно ласкать плоть Уилла сквозь ткань брюк, нашептывая на ухо о своих самых сокровенных желаниях. — Я бы ползал на коленях перед тобой, умолял у твоих ног, чтобы ты позволил мне подготовить тебя к жертвенному ритуалу, дорогой. Уилл невольно подался вперед навстречу его руке, возможно, представляя Ганнибала, распростертого у его ног. — Как жалко, — прорычал он сквозь зубы, посылая новый импульс удовольствия прямо в сердце Ганнибала. — Тогда покажите мне. Ползите и умоляйте меня об этом. Сейчас. — И лишиться возможности прикасаться к тебе? Неужели ты настолько жесток? — Не знаю, в курсе ли вы, но у меня две руки, а ваша мне совершенно не нужна, — надменно ответил Уилл, перехватывая его руку и заменяя ее своей собственной. Вероятно, пытаясь воссоздать давление, которое оказывал Ганнибал. — Еще одно прикосновение, и вы будете ползать передо мной на коленях, умоляя меня, доктор Лектер, — прошептал он, с удовольствием лаская себя. — А теперь возвращайтесь на свой стул и закончите этот рассказ о том, как вы приготовите меня и съедите, пока я развлекаю себя, и, может быть, я позволю вам поцеловать мои ноги. «Позволю вам…» Эти слова, словно наваждение, звучали в голове Ганнибала. Заслужить возможность хотя бы поцеловать ноги Уилла… Он не смог сдержать тихий стон, вырвавшийся из груди. Нехотя оторвавшись от Уилла, он сделал шаг назад, пока не ощутил спинку стула, и с почти нечеловеческой грацией опустился на него. Уилл смотрел на него, не отрываясь, его взгляд прожигал, раздевал догола. — Я жду, — произнес он. Тон Уилла разжег в Ганнибале пожар, заставив плоть налиться кровью, и он, повинуясь инстинкту, потянулся вниз, накрывая ее рукой. — Как и твой старый друг, Гаррет Джейкоб Хоббс, я отдам дань уважения каждой частичке тебя. Самое постное мясо я бы томил в изысканном вине, а более жирные части — приготовил под пикантными соусами, подавая все это с сезонными гарнирами, подчеркивающими твой уникальный вкус… Из твоих костей я бы сварил насыщенный бульон, или, возможно, искусно расчленил бы тебя, чтобы твой прекрасный скелет навечно остался в моем доме. Я бы смаковал каждый кусочек, благодаря тебя посмертно за эту жертву. Это утоляет твое любопытство, Уилл? Могу ли я теперь молить тебя, мой милый мальчик? Уилл откинулся на спинку кресла и, словно в ответ на вызов, раздвинул ноги, выставляя напоказ эрекцию, свободную от плена руки. Ганнибал воспринял это как приглашение, как дозволение. Он скользнул с кресла на пол и, помня о своем обещании, пополз через разделяющее их пространство, пока не оказался меж ног Уилла. В этой унизительной, но сладостной позе его голова была на одном уровне с его промежностью. Ганнибал глубоко вдохнул, всматриваясь в набухшую плоть, предвкушая ее вкус, позволяя другим чувствам испытать Уилла, предваряя основное блюдо. — Ты опасен, Уилл. Сладкий яд. — И все же вы здесь, у моих ног, полностью в моей власти. Что на этот раз? Ганнибал с трудом подавил вспыхнувший гнев, покорившись похоти и власти возлюбленного. — Я умоляю, позволь мне попробовать тебя, хоть маленький кусочек. — Вы так долго дразнили меня… — Но ты так терпеливо ждал, пока был в заточении, мой дорогой. Я знал, что ты выдержишь. Я знал, что ты дождешься меня. — Ждал вас? Не обольщайтесь, — выплюнул Уилл, каждое слово — отточенный клинок. — Я ждал, чтобы выслушать все ваши жалкие фантазии… а затем разбить их вдребезги. От тона Уилла по коже Ганнибала пробежали мурашки. Ярость в его голосе едва скрывала собственную неутолимую жажду. Уилл мог отрицать что угодно, но Ганнибал чувствовал, как сильно он хочет того, что пока не может получить. — После того как я подготовлю тебя, я буду заниматься с тобой любовью, если ты окажешь мне эту честь… — Значит, убьете меня? Прямо во время секса? Услышав формулировку Уилла, Ганнибал одарил его лукавой улыбкой. «Заниматься любовью» звучало нежно, почти невинно, в резком контрасте с тем первобытным желанием, которое он испытывал при мысли о том, чтобы вытрахать из Уилла всю душу. — Одно сладостное освобождение за другим для моего прекрасного мальчика. — Если я умру до того, как вы кончите, вы продолжите? Ганнибал усмехнулся, намекая на свое извращенное наслаждение. — Я пронзил бы твое сердце клинком в самый момент оргазма, затем вырвал бы этот трепещущий кусок плоти и съел бы его сырым. Я буду использовать твое тело, пока не насыщусь до предела. Уилл одарил его дразнящей улыбкой, наклоняясь ближе, словно окутывая Ганнибала невидимой сетью, подчиняя его одним своим присутствием, пробуждая единственное желание — угождать. — Теперь, зная отправную точку, мне не терпится узнать, какую часть вы прибережете на десерт. Ганнибал уткнулся носом в упругую линию бедра Уилла, вдыхая аромат, полный обещаний и запретных желаний. Это был голод, который терзал его даже после долгих лет искушений. Он уже балансировал на краю, и каждый намек на их порочную близость обжигал его, лишая воли. Сквозь пелену страсти он прошептал: — Признаюсь, я мучаюсь выбором между двумя искушениями. — Это… органы? — Твоя голова или твой член. Уилл закатил глаза, слегка улыбаясь, и продолжил дразнить себя сквозь ткань брюк. Ганнибал жаждал, чтобы это была его рука, дарящая наслаждение Уиллу, но такое право еще предстояло заслужить. — Почему именно голова? — Чтобы скрасить мой ужин остальными частями тебя. — Хм-м. Неужели вам так одиноко? — Настолько, насколько это вообще возможно, — ответил Ганнибал, повторяя слова, когда-то сказанные самим Уиллом. — Что ж, пока моя голова на месте, мой член — в вашей полной власти. Как и все остальное… Внезапно прервав свою игру, Уилл расстегнул брюки, освобождая плоть. Он крепко сжал ее в руке, указывая на Ганнибала, который не мог отвести взгляд, словно загипнотизированный. — Хотите попробовать, доктор? Рот Ганнибала наполнился слюной от столь откровенного предложения. Он едва сдерживался, чтобы не начать пускать слюни от желания. — Если ты будешь так щедр. — Ошибочно полагаете, что заслужили мою щедрость? — промурлыкал Уилл, продолжая ласкать себя, сводя Ганнибала с ума. — Если не доброту, то, может быть, милосердие? Хотя бы толику жалости? — О, мне есть за что вас пожалеть. Но неужели вы думаете, что я буду кормить вас из сострадания? — Если бы ты был великодушен… — Умоляйте меня об этом. Умоляйте о привилегии взять меня в рот, — приказал Уилл, доводя себя до предела. Все еще стоя на коленях, Ганнибал склонил голову перед своим возлюбленным, опускаясь лицом к полу. Он сомневался, что сможет произнести слова мольбы, глядя Уиллу в глаза. Вместо этого он обратился к молчаливому дереву. — Пожалуйста, Уилл. Пожалуйста, позволь мне познать твой вкус. Презрительный смешок Уилла кольнул слух Ганнибала, а затем прозвучал ледяной, нарочито снисходительный тон: — Вы можете лучше. Вспомните, как извивались под вашим взглядом ваши жертвы, вымаливая пощаду. Как я сам захлебывался мольбами, требуя прекратить эту игру. Шаркающий звук, лязг отстегнутой кобуры — эти детали заставили Ганнибала поднять голову от подобострастного поклона. Холодное дуло пистолета Уилла, словно острие ледяного ножа, впивалось в его лоб. В глубине этих знакомых глаз бушевал хаотичный вихрь презрения и вожделения. Это была их общая сцена, их личная кухня, его жизнь — в руках Уилла, сильных, ловких, исполненных смертоносного мастерства. Ганнибал закрыл глаза, наслаждаясь обжигающим холодом металла, прижатого к коже. — Умоляйте меня так, словно это последний вдох в вашей жизни, — прошипел Уилл, досылая патрон. Щелчок прозвучал как обещание насилия. Возбуждение вспыхнуло, обжигая кровь. — Пожалуйста, Уилл… молю, позволь мне хотя бы попробовать. Я сделаю все, чтобы тебе понравилось. Я буду ухаживать за тобой, как за самым драгоценным сокровищем, мой милый мальчик. Ты знаешь, как я изголодался, как долго я отказывал себе в пище… Только ты можешь утолить мой голод. Уилл продолжал мучить себя, а Ганнибал тонул в пучине унизительной мольбы. — Вам нужно это? Сможет ли он? Хватит ли сил сорвать маску, обнажить эту зияющую рану, этот голодный вакуум, поглощающий его изнутри? — Я бы очень… хотел, — выдохнул он, борясь с гордостью. Уилл издал звук, полный разочарования и презрения. — Мне плевать, чего вы хотите. Я не спрашивал о ваших желаниях. Что вам нужно, доктор Лектер? Я всегда знал, что вы жаждете меня, это читалось в каждом вашем взгляде, но нужен ли я вам? Нужен ли я вам внутри себя? — Да, — сдался он, каждое слово давалось с трудом. — Да, что? С вашим даром красноречия, у вас отвратительный словарный запас, доктор Лектер. Унижение обжигало его изнутри. Если бы на его месте был кто-то другой… Он бы охотился, играл, наслаждался страхом в глазах жертвы. Но это был Уилл, его Уилл. Он сделает это ради него. Унизится, отдаст себя в чужие руки, только чтобы почувствовать этот момент. — Да, я… Мне это нужно. Мне нужен ты внутри меня. Этот голод, Уилл… Он всепоглощающий. Я умру, если не почувствую твоего тела рядом с моим, я уверен. — Вы умрете без этого? Это что, обещание? — Уилл хохотнул, наслаждаясь его слабостью. Кровь прилила к щекам, словно клеймо позора. Но он был полон решимости дойти до конца. — Ваши доводы, доктор, оставляют желать лучшего. Я пытался убить вас. И вы знаете, как крепко держат старые привычки. Вы хотите сказать, что я не позволю вам умереть от голода, не буду наблюдать, как вы угасаете на моих глазах? — Ты будешь настолько жесток со мной, мой милый Уилл? — Это и многое другое, — прошептал Уилл, обещая и угрожая одновременно. Это обещание лишь подлило масла в огонь. — Пожалуйста, Уилл… позволь мне облегчить твою ношу, телом и душой. Ты можешь излить мне все, что терзает твой разум, пока я буду ласкать тебя своим ртом. — Ещё один из ваших неортодоксальных терапевтических приёмов, доктор Лектер? — в голосе Уилла сквозила насмешливая искорка. — Я приберёг кое-что особенное, только для нас. Разве тебе не будет приятнее делиться мыслями о своём убийце недели, ощущая что-то тёплое и влажное? Уилл отпустил короткий, сдержанный смешок. — Боюсь, так у меня быстро выработается условный рефлекс. — Неужели тебе так претит сама идея сочетать удовольствие и боль? Я наивно полагал, что ты уже давно вышел за рамки столь примитивных предрассудков, Уилл. Последовала ещё одна усмешка, и Ганнибалу отчаянно захотелось запереть этот звук в сердце, как драгоценный камень в ларце. — Если бы я каждый раз, когда думаю об убийце, показывал тебе свой член, я бы просто не смог сосредоточиться на работе. Знаешь ли, неприлично появляться на месте преступления с эрекцией. — Значит, если это «неприлично», то я для тебя просто воплощение безнравственности? Ганнибал никогда и никому не признавался в том, что его сексуально возбуждают преступления. Напротив, он всегда старался сделать места преступлений стерильными и безличными, чтобы ничто не отвлекало от его «искусства». Он не насиловал, не практиковал некрофилию, не калечил гениталии. Ему это было не нужно — предвкушение, охота, само насилие с лихвой удовлетворяли его плотские желания, не говоря уже об акте каннибализма, который для него был формой аутоэротизма. Но теперь Уилл знал его грязный секрет, и, как ни странно, Ганнибал совершенно не стыдился. И тут, свободной рукой, Уилл, словно загипнотизированный, ласково провёл по волосам Ганнибала. — Тебя возбуждает насилие, а? — Меня возбуждает твоя жестокость, мой прекрасный мальчик, — признался тот, протягивая руку к ладони, сжимавшей рукоять пистолета. — Уилл, ты не окажешь мне честь, позволив избавить тебя от этого бремени? Это всё, чего я желаю, я уверен, это моя истинная цель. — Цель твоей жизни? — скептически приподнял бровь Уилл. — Цель моей жизни и даже больше, — с жаром ответил Ганнибал. Уилл смотрел на него взглядом, в котором угадывалось что-то похожее на жалость, и унижение от этого сладкой мукой разлилось по телу Ганнибала. — Что ж, я тебя накормлю, Ганнибал. Открывай рот. То, что Уилл назвал его по имени, без всяких формальностей, словно прожгло Ганнибала насквозь, окончательно лишив воли. И он с готовностью открыл рот, высунув язык навстречу прикосновению. Но вместо плоти Уилл засунул ему в рот холодный металл пистолета. Ганнибал застонал, обхватывая губами ствол, и начал имитировать ласки, не отводя влюблённого взгляда от глаз Уилла. Он отдался этому действию без остатка, надеясь соблазнить Уилла, сломить его сопротивление и заполнить желанной плотью пугающую пустоту. Уилл какое-то время наблюдал за этой сценой с усмешкой на губах. — Ты жалкое, голодное создание, Ганнибал. Мне бы ничего не стоило прикончить тебя прямо сейчас… И ты бы ещё и улыбался, я уверен. Хватит. Поцелуй мой указательный палец и поблагодари за то, что я не нажал на курок. Ганнибал послушно отстранился от предохранителя и поцеловал холодный металл дула. Затем, с благоговением, прижался губами к руке, державшей оружие, и нежно коснулся губами пальца, лежавшего на спусковом крючке. — Благодарю тебя, милосердный Уилл. Позволь мне доказать, насколько я благодарен за то, что ты пощадил меня. Уилл растянул губы в кривой усмешке. — Думаю, этого достаточно. Открывай рот, — повторил он свой приказ. Наконец-то! Ганнибал чуть приоткрыл губы, легко облизав нижнюю. Уилл отбросил пистолет в сторону и обхватил лицо Ганнибала ладонями, нежно поглаживая его щёки большими пальцами. Ганнибал смотрел на него снизу вверх с нежностью, благоговением и обожанием. В глазах Уилла отражалось то же самое, и от этого сердце Ганнибала забилось сильнее. Но это длилось лишь мгновение. В следующее мгновение Уилл убрал руки от его лица, сжал в руке свой напряжённый член и начал медленно ласкать себя, наблюдая за реакцией Ганнибала. Затем, словно предлагая поднёс головку к его трепещущему языку. Вкус Уилла затопил рецепторы Ганнибала, пьянящим сочетанием сладости и соли, квинтэссенцией самой мужественности. Ганнибал застыл, не смея пошевелиться, пока не услышит дозволения своего господина. Тишина давила, наполненная невысказанными желаниями и угрозами. — Ты действительно… — прозвучал голос Уилла, пропитанный насмешкой и чем-то похожим на восхищение. — Псих. Какой бы колкий ответ ни родился в голове Ганнибала, он подавил его, подчиняясь властному вторжению Уилла — дюйм за дюймом, каждый из которых был пропитан греховной сладостью. Он впитывал каждое мгновение, словно желая выгравировать его на скрижалях памяти, чтобы потом, в уединенном святилище своего чертога разума, вновь и вновь погружаться в этот экстаз. Не успел он и глазом моргнуть, как его нос коснулся мягкой щетины у основания плоти Уилла, а головка уже бесцеремонно врывалась в его горло. — Теперь я позволю тебе сожрать меня, Ганнибал. Не пропусти ни капли, иначе больше тебе не достанется, — прорычал Уилл, заставляя Ганнибала промычать невнятное согласие. Словно повинуясь невидимой команде, он возобновил свою чувственную трапезу, ладони скользили по бёдрам Уилла, а язык творил чудеса, высекая из его тела симфонию стонов и хриплых вздохов. Он видел, как глаза Уилла закатываются, и в его душе разливалось чувство самодовольного триумфа — он заслужил этот экстаз. Но ему было мало. Он жаждал большего — не только телесного, но и душевного обнажения. Он хотел, чтобы Уилл раскрыл перед ним все свои самые темные тайны, пока он раздевает его, слой за слоем, пока чужое тело подчиняется его воле. На мгновение Ганнибал отстранился, заменяя жар своего рта нежным прикосновением руки. Он ласкал и дразнил, словно приглашая к полной, безоговорочной капитуляции. — Ну же, мой прекрасный мальчик, поведай мне о своей неделе. Позволь мне вкусить насилие, которое преследовало тебя. Позволь мне упиться твоей болью. В завершение своей мольбы он прижался губами к пульсирующей головке, а затем вновь погрузился в сладостное поглощение. — Чёрт, Ганнибал! — выдохнул Уилл, изливаясь в жадный рот своего обожателя. Он тяжело дышал, дрожа всем телом, пока буря не утихла, и он не нашёл в себе сил ответить на невысказанную просьбу. — Ладно… это череда убийств в монастырях вдоль всего Восточного побережья. Ганнибал издал приглушённый звук одобрения, его рот был слишком занят, чтобы выразить что-либо более членораздельное. Он надеялся, что к этому времени его любимый уже научился отвечать на его невысказанные вопросы. Но тишина затянулась, и Ганнибал счёл её неприемлемой. Он неохотно прервал процесс, чтобы подтолкнуть Уилла. — Кого он убивает, Уилл? Расскажи мне всё — кто, как, почему… Излей всё это на меня, отдай мне свою тьму. Я буду рядом. Я позабочусь о тебе, пока ты рассказываешь. — И позволить тебе наслаждаться этим? — в голосе Уилла прозвучала горькая ирония. — Забота о тебе — высшее из возможных удовольствий. А подробности твоих дел будут лишь восхитительной глазурью на торте. И Ганнибал вернулся к своей чувственной задаче, возобновив медленный, вкрадчивый темп, надеясь, что это побудит Уилла раскрыть все леденящие душу детали. Очередной стон вырвался из горла Уилла, когда Ганнибал поглотил его. Он почувствовал, как властная рука взъерошила его обычно безупречные волосы. Любой другой на месте Уилла уже давно болтался бы на вертеле, но это был Уилл, его Уилл, грубо нарушающий порядок, заявляющий права, не обращая внимания на его и без того небрежный вид. Впрочем, это не имело значения, потому что в его ушах уже звучал хриплый шёпот Уилла: — Беспорядок тебе к лицу, Ганнибал. Мне хотелось бы видеть тебя таким чаще. Ганнибал промычал в знак согласия, и тут же застонал, когда его волосы снова грубо дёрнули. Перспектива подобного обращения распалила его воображение. Сумеет ли он приучить Уилла к тому, чтобы его возбуждало само насилие, его вид или даже простое упоминание о нём? У них было ещё много времени впереди, чтобы экспериментировать. Они обязательно сделают это снова, и не раз, чтобы сделать это привычкой. Ганнибал затаил дыхание в ожидании грядущих открытий. Комната наполнилась тяжелым молчанием, лишь тихий шелест ткани выдавал его нетерпение. Ганнибал снова промычал, этот звук был полон предвкушения. Слюна блеснула в уголках его губ, словно подтверждая эту хищную жажду. — Хочешь услышать всю историю, каждую грязную подробность? — спросил Уилл, его голос был обманчиво спокойным, словно поверхность пруда, скрывающая бурные течения. Он чувствовал власть над Ганнибалом, ощущал ее, как теплое вино, растекающееся по венам. — Тогда раздевайся. Присоединяйся ко мне в этом представлении. Твой рот… он развращает меня, делает меня снисходительным. Я хочу видеть, как ты теряешь контроль, как разум покидает тебя, пока я буду рассказывать о кровавом танце безумия. Ганнибал, как дрессированный зверь, послушно убрал руки с бедер Уилла. Движения его были плавными, грациозными, но в них чувствовалась сдерживаемая энергия, готовая вырваться на свободу. Он расстегнул пуговицу, затем другую, и штаны медленно сползли вниз, обнажая бледную кожу. — Вот так… — прошептал Уилл, его голос стал низким, бархатным, словно поглаживающим. — Прикоснись к себе. Отдайся мне. И помни: ты делаешь это только потому, что я разрешаю. Потому что я хочу. Низкий стон вырвался из горла Ганнибала. Это был не стон боли, а стон покорности, признание власти Уилла, его господства. Он покорно коснулся себя, движения его рук становились все более уверенными, более требовательными. — Наш убийца… — начал Уилл, словно рассказывая сказку на ночь. Но это была сказка о смерти, о тьме, о извращенном искусстве. — Он выбирает монахинь. Все они примерно одного возраста, с похожими чертами лица. Одиночки, с темным прошлым, с зависимостями, от которых они пытались убежать в монастырь. Все работали в сфере образования, словно учили других, как жить, а сами не знали, как уберечься от тьмы. Находят их… без одежд, обнаженными перед своим богом. Волосы острижены — трофей, знак победы. Истерзанные… репродуктивные органы удалены, гениталии изуродованы до неузнаваемости. После смерти, разумеется. Он не хочет свидетелей. Он хочет превратить их в безмолвные произведения искусства. Он оставляет их истекать кровью, словно жертвенных животных. Находит их настоятельница, наутро. Ганнибал закрыл глаза, представляя себя там, на месте преступления. Он видел кровь, он чувствовал запах смерти, он ощущал холодную ярость убийцы. Он видел Уилла, стоящего рядом, сломленного, но в то же время завораженного. Или… нет. Может быть, Уилл был не сломлен. Может быть, он тоже чувствовал это… это извращенное возбуждение, эту тягу к тьме. Движения руки Ганнибала стали более быстрыми, более отчаянными. Он замедлял поглощение Уиллом, словно стремясь растянуть удовольствие, задержать этот момент полной покорности. Уилл застонал, прервав себя. Он чувствовал, как Ганнибал замедляет темп, словно играя. — Боже… Ганнибал… это так… — выдохнул он, пытаясь удержать контроль. — Я рад, что нашел лучшее применение для твоей лживой пасти. Ганнибал одарил его любящей улыбкой, в которой сквозила легкая насмешка. Затем он жестом попросил Уилла продолжить. — На первый взгляд… кажется, что увечья нанесены в порыве ярости, спонтанно, хаотично. Но это не так. У него есть план. У него есть… схема. Он вырезает ее на каждой жертве. Медленно. Намеренно. Каждый порез — это часть картины, часть его извращенного искусства. Увечья идентичны, повторяются до мельчайших деталей. Ты бы оценил эту симметрию, Ганнибал. Может быть… когда-нибудь… я покажу тебе фотографии. Ты увидишь, как безумие может быть прекрасным. Ганнибал приподнялся, чтобы глотнуть воздуха. И чтобы… получить больше. Больше власти, больше контроля, больше удовольствия. — Не нужны фотографии, — прошептал он, его голос стал хриплым от желания. — Я знаю, ты изучил эти раны досконально, мой милый, одержимый мальчик. Опиши их мне. Расскажи, как он причиняет боль. Расскажи мне все. — Он… чёрт возьми, он вырезает их самое ценное еще при жизни, с холодной точностью хирурга, — голос Уилла дрожал. — А затем оставляет отметку: пять косых порезов в одном направлении, пять — в другом, вдоль израненной плоти, чтобы никто другой не посмел прикоснуться. Ганнибал дрожал, объятый пламенем похоти. Описания зверств, льющиеся из уст Уилла, пьянили его. Ему больше не нужно было скрываться, не нужно было надевать маску. С Уиллом он был обнажен, открыт, как рана, позволяющая увидеть все самое темное и потаенное. Ганнибал приподнялся, жадно глотая воздух. Ему нужна была еще одна порция тьмы, чтобы утолить голод, разбуженный фантазиями Уилла. — Что он прячет за этими увечьями, Уилл? — прошептал он, голос дрожал от возбуждения. — Что пытается сказать? Почему твой убийца выбирает такой способ? И, не дожидаясь ответа, он с жадностью прильнул к пульсирующему члену Уилла. Уилл вздрогнул, его тело напряглось от внезапного прикосновения. — Он пытается скрыть… — Уилл замолчал, отыскивая подходящие слова в лабиринтах своего сознания. — Он пытается скрыть то, что хочет их. Он хочет обладать ими, осквернить их, сделать своими. Но ему стыдно, понимаешь? Стыдно признаться, что он запачкал свою идеальную сцену, поддавшись животным инстинктам. Он хочет, чтобы его места преступлений оставались чистыми, нетронутыми, но… он не может устоять перед искушением. Он… чёрт возьми, Ганнибал… он убивает их, потому что они напоминают ему мать, которая бросила его. Вот почему он калечит их, лишает их самой возможности дарить жизнь, чтобы никто никогда не смог пережить ту же боль, что и он. Эти слова отзывались эхом в сознании Ганнибала. Поэзия насилия, сплетенная из боли и отчаяния, разжигала в нем пламя похоти. Он чувствовал, как приближается пик, как волна наслаждения захлестывает его, лишая разума. Он инстинктивно отстранился, боясь преждевременно выплеснуть свою страсть. — Не останавливайся, — прорычал Уилл, его голос стал грубым и требовательным. — Я не говорил тебе прекращать. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я оборвал свой рассказ… Ганнибал покачал головой, словно отгоняя наваждение. Он снова принялся ласкать себя, но уже не так неистово, как прежде, следуя невидимой указке. — Вот так, Ганнибал, — прошептал Уилл, и в его голосе прозвучала зловещая нотка. — Отдайся мне, растворись во мне. Отдай мне все, что у тебя есть, и я отплачу тебе тем же. Ганнибал застонал в ответ, стремясь синхронизировать движения руки и рта, надеясь достичь апогея вместе с Уиллом. — А теперь… расслабься, — промурлыкал Уилл, и в его голосе появилась ледяная усмешка. — Я буду насиловать твой рот, пока рассказываю, как я его поймаю. Как я поймаю тебя… Ганнибал вздрогнул от одной только мысли о том, что его заставят, что его лишат контроля. Все, кто когда-либо встречался с Ганнибалом Лектером, знали, как сильно он ценит власть, как лев оберегает свою территорию. Отказаться от нее, отдать ее в чужие руки, было актом высшего доверия, актом безумия, на который он мог решиться лишь ради Уилла. Он расслабил горло, слегка откинул голову и ободряюще кивнул, отдаваясь во власть своему возлюбленному, добровольно идя на заклание. Уилл воспринял этот жест как приглашение. Схватив Ганнибала за волосы, он грубо ворвался в его рот, наполнив его своей плотью до отказа, не заботясь о рвотном рефлексе, который внезапно обострился. Уиллу, казалось, было все равно. Его равнодушие пьянило Ганнибала, словно смертельный яд, растворяющийся в крови. Это было то, чего он всегда жаждал: чтобы Уилл использовал его, как захочет, без страха, без угрызений совести, без малейшей заботы о его комфорте. Просто брал то, что ему нужно, не спрашивая разрешения. Просто брал его целиком. — Он хотя бы сообразил надеть резинку. Защищённый, как и ты в этом своём мрачном, проклятом одеянии, в котором так любишь красоваться… — Он выдержал паузу, и в его взгляде сверкнуло дерзкое пламя. — Ганнибал, клянусь, однажды я увижу, как ты в этом наряде берёшь меня. Увижу тебя — смерть несущего, но жизнь дарящего… только мне. Ганнибал издал сдавленный стон, прижимая Уилла к себе так, словно хотел впитать его всего. Каждая пульсация его тела эхом отдавалась жгучей потребностью в члене любовника. Перед его внутренним взором развернулась картина: он, возвышающийся над Уиллом, облачённый в маску убийцы, в одежду, сотканную из тьмы. Он должен был лишить его всего, но вместо этого… расстёгивал зловещую молнию, обнажая себя, отдаваясь на милость. Он ощутил, как это — вливать жизнь в Уилла, нося на себе облачение самой смерти. Капля предвкушения проступила на головке, и он медленно размазал её по стволу, внимая бархатному голосу Уилла, продолжающего его ласкать. — Он умён, — прошептал Уилл, и в его голосе появились мягкие, почти нежные нотки. — Но не настолько, как ты, мой дорогой. Рано или поздно он проколется. Он не строит планы на десять ходов вперёд, как ты, ангел. Его будет проще поймать. Одинок, живёт отшельником, слишком часто меняет место, чтобы где-то пустить корни… — Он замолчал, словно подбирал ключ к тайне. — У него нет опоры, ничего даже отдалённо похожего на то, что у меня есть с тобой, доктор. У тебя есть я, — добавил он, и в голосе прозвучала игривая усмешка, в то время как его движения становились всё более дерзкими. Похвала опаляла, словно ласкающий пламень, и унижение пьянило, как изысканный яд. Оба чувства сплетались воедино, дурманя разум Ганнибала. В этом добровольном рабстве он думал лишь об Уилле, о его дикой душе и о том, как он готов покориться ради его удовольствия. — Скорее всего, он какой-нибудь бродячий проповедник или священник-отшельник… — пробормотал Уилл, словно погружаясь в тёмные воды собственных мыслей. — У него наверняка были проблемы с матерью. Мы прочешем прибрежные приходы вдоль предполагаемого маршрута, будем ждать его следующего шага. — В голосе Уилла зазвучал леденящий холодок предвкушения. — Может, ты поедешь с нами. И мы возьмём его с поличным… Может, я даже позволю тебе прикончить его на твоих глазах. На этот раз ты позволишь? Или снова попытаешься меня остановить? Хватит ли у тебя смелости коснуться моего оружия, после того как ты его только что облизывал, словно преданный пёс? Каждое слово жалило, как удар хлыста. Тело Ганнибала вздрагивало от сладостной боли, принимая наказание с мазохистским наслаждением. Это распаляло страсть, делало желание нестерпимым. Уилл, казалось, был одержим лишь одной целью: извергнуть свою похоть в жаждущую бездну Ганнибала. И Ганнибал был готов отдаться ему без остатка. Но затем, словно утомившись от монотонности, Уилл замедлил движения, доведя Ганнибала до грани безумия. — Работай языком, если хочешь получить своё, детка, — прорычал Уилл, его голос был хриплым от вожделения. — Хватит трогать себя. Сказки на ночь закончились. Теперь сосредоточься только мне. Понял? Ганнибал оказался во власти безумной воли Уилла, неспособный сопротивляться. Он тосковал по ожогу страсти, но в подчинении находил извращенное утешение, целиком отдаваясь удовольствию своего мучителя и забывая о собственных желаниях. Он не сомневался: Уилл уже решил, как позволит ему испытать разрядку — если вообще позволит. Возможно, проявит изощренную жестокость, обрекая на мучительное томление, наслаждаясь его терзаниями. Эта мысль обжигала. Отдавшись во власть момента, Ганнибал с жадной преданностью набросился на член перед собой. Вскоре Уилл превратился в клубок извивающихся мук, выдыхая стоны, которые становились все чаще и громче по мере того, как Ганнибал играл с ним, словно хищник, ласкающий свою добычу перед тем, как вонзить клыки. — О, Господи… Да, Ганнибал, чёрт… я сейчас… чёрт! — прохрипел Уилл, и горячий поток семени хлынул прямо в горло Ганнибала. Ганнибал проглотил его с алчной благодарностью, ощущая, как эта драгоценная жидкость заполняет бездонную пропасть внутри, словно вода, льющаяся в пустое ведро. Возможно, отдав всю свою любовь, все свои чувства Уиллу, он однажды сможет залечить эту зияющую рану. Возможно, когда-нибудь… Пока же он мог лишь ждать, наблюдать и… отдаваться без остатка. Он старательно собрал каждую каплю семени, будто это был последний шанс насладиться запретным плодом. От этих жадных ласк вялый член Уилла дернулся. Закончив с членом, Ганнибал нежно перешел к его яичкам, лаская их языком и обдавая горячим дыханием. Уилл застонал и откинулся назад, прежде чем схватить Ганнибала за загривок и отшвырнуть, словно непослушного котенка. — Довольно, ты насытился. Теперь твоя очередь быть хорошим хозяином и накормить гостя. Ганнибал ласково улыбнулся, несмотря на вспыхнувшую боль в шее. — Все для тебя, мой любимый мальчик. Скажи, как ты хочешь, чтобы тебя угостили? — Расчисти свой стол и вытрахай меня на нем. Пока ты будешь брать меня, я хочу, чтобы ты притворялся, будто я — первый и единственный, кто у тебя был, единственный, кого ты когда-либо желал, — Уилл поднялся, грубо захватив подбородок Ганнибала. — А когда мы закончим, я хочу, чтобы ты поклялся думать о том, каково это — обладать мной, каждый раз, когда ты будешь сверху на ком-то другом, — прорычал он и притянул Ганнибала к себе в страстном, требовательном поцелуе. Ганнибал смотрел на манящие губы Уилла, мечтая соединить их в экстатическом поцелуе, но сначала нежно прошептал: — Теперь, когда я владею тобой, мне никто больше не нужен. Ты оказался восхитительно сытным блюдом. Затем, вопреки привычному напору, он осторожно коснулся его губ. Вскоре их рты раскрылись в жадном порыве, и Ганнибал ощутил опьяняющий вкус Уилла, пробуждающий неистовую жажду. На долю секунды он отстранился, прошептав с нескрываемой нежностью: — Видишь? — прежде чем вновь утонуть в его объятиях, отдаваясь поцелую без остатка. Уилл застонал первым, углубляя связь. Ганнибал подхватил инициативу, увлекая возлюбленного к столу. Беглым взглядом он оценил обстановку, аккуратно сметая лишние предметы, не желая осквернять священный момент хаосом. — Что, никакого эффектного жеста, как в плохом кино? — с игривой насмешкой спросил Уилл. — Видимо, их стремление к совершенству не так сильно, как мое. — Неужели твой педантизм важнее моего желания? — Даже рядом не стоит, мой ангел. Но, надеюсь, ты простишь мне мимолетное отвлечение, — ответил Ганнибал с лукавой улыбкой, убирая последние предметы на пол и возвращаясь к Уиллу. — Я позволю тебе раздеть меня, а потом разденешься сам. Живо, — приказал Уилл с дразнящей властностью. Ганнибал, повинуясь безоговорочно, принялся освобождать тело Уилла из плена одежды, бережно расстегивая пуговицы на рубашке. Затем, с трепетным почтением, он помог ему избавиться от брюк и нижнего белья, являя миру его эрегированное естество. Ганнибал невольно отступил на шаг, восхищенно окинув взглядом Уилла. Его обнаженное тело было воплощением безупречной красоты, словно сошедшее со страниц античных мифов, живое изваяние страсти. Как сильно он желал остановить время, посвятить себя созданию портрета Уилла, запечатлеть на холсте каждый изгиб его совершенного тела — в своем кабинете, в их общем доме, где царит лишь их любовь… Но эти мечты он отложил, потому что сейчас обнаженное тело Уилла взывало к нему, умоляя о сладостном пленении. — Ты — произведение искусства, мой прекрасный мальчик, — прошептал Ганнибал, лаская бархатистую кожу его шеи и нежно сжимая горло, наблюдая, как тело Уилла напрягается в предвкушении. — Я запечатлею твой образ в памяти, в своем сердце, воспевая каждый миллиметр твоего тела, моя муза. За секунду до того, как Уилл потерял сознание, Ганнибал прижался к его уху и прошептал: — Целиком и полностью мой. Уилл едва заметно кивнул, и Ганнибал отпустил его шею, жадно освобождаясь от собственной одежды, пока не предстал перед ним таким же обнаженным, таким же уязвимым. С нескрываемым удовольствием он наблюдал, как жадный взгляд Уилла поглощает его, а затем сильные руки схватили податливое тело Уилла за талию и подняли его на стол, усадив на самый край. Ганнибал прижался головкой члена к плотно сжатым мышцам входа Уилла, ощущая дрожь предвкушения. — Нам бы не помешала смазка, мой дорогой, если, конечно, ты не жаждешь болезненного проникновения… В таком случае, я с удовольствием исполню любое твое желание… — Знаю, что мы можем использовать. Где твой скальпель? — В глазах Ганнибала вспыхнуло дразнящее пламя, когда он услышал о своем любимом инструменте. Он потянулся к ящику стола и извлек его, вопросительно взглянув на Уилла, гадая, что тот задумал. Он протянул ему скальпель, но Уилл покачал головой. — Сам меня порежь. Кровь ведь подойдет, верно? Глаза Ганнибала закатились так далеко, что на миг он испугался, что больше никогда не увидит их. — Ты просто воплощение совершенства. Даже я не смог бы тебя этому научить. Ты никогда не перестаешь меня изумлять, мой дорогой, — прошептал он с тихим благоговением. Уилл едва заметно покраснел, и Ганнибал нежно усмехнулся. Он с хищным удовольствием сжал рукоять скальпеля. — Где я должен сделать надрез? — Там, где это увидим только мы. Ганнибал одарил Уилла улыбкой, нежной и многообещающей, как шепот тайны. Решив оставить на теле Уилла знак, символ их интимной связи, он выбрал внутреннюю сторону бедра — место достаточно сокровенное, чтобы стать их личным секретом, и достаточно близкое к… возможности. Он прикоснулся острием лезвия к нежной коже, не пронзая ее сразу. — Смотри на меня, Уилл, — прошептал Ганнибал. — Смотри, как я клеймлю тебя. Пьяный похотью взгляд Уилла встретился с темным, жаждущим взглядом Ганнибала. Он надавил, уверенно и медленно, пока пальцы не ощутили тепло багряной крови. Уилл истекал кровью так восхитительно, так соблазнительно. Ганнибал зачарованно наблюдал, как алая влага стекает по бледной коже, окропляя стол под ними. Он провел по кровавой смазке членом, чувствуя, как его плоть скользит по этой метке, по этой… принадлежности. В предвкушении обладания Уиллом, он замер. Уилл издал тихий стон, когда Ганнибал вошел в него, раздвигая плотное кольцо мышц. Медленно, дюйм за дюймом, он погружался в податливое тело Уилла, заполняя его собой до конца. Уилл притянул Ганнибала ближе, их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось в едином ритме, пока Уилл привыкал к его размеру. Спустя мгновение, он адаптировался и, задыхаясь, прошептал, требуя движения: — Трахни меня… Наполни меня… Мое тело жаждет тебя. Ганнибалу не нужно было повторять дважды. Он двигался, входя и выходя, раз за разом, заставляя стоны срываться с губ Уилла с каждым толчком. Кончики пальцев Ганнибала впивались в бедра Уилла, оставляя на коже легкий румянец, но ни один из них не замечал этой боли. Ганнибал овладевал Уиллом с хищной жадностью, стремясь утолить их общий, ненасытный голод. Его неутолимое влечение к оральным ласкам снова заявило о себе, требуя внимания. Ганнибал не мог сопротивляться. Он склонился к шее Уилла, кусая и целуя его кадык, ставя свою печать, метку принадлежности, более глубокую, чем любой шрам. Знак, который должен был заявить миру: этот человек — его. Создав на горле Уилла крупный, пульсирующий синяк, он перешел к остальной части шеи, оставляя горячие, страстные поцелуи. Возможно, однажды они вырежут свои инициалы друг на друге, чтобы скрепить свою связь навечно, но это можно сделать позже. Сейчас он был полностью поглощен тем, чтобы утолить голод своего возлюбленного, насытить его алчущее тело. — О, Уилл, — простонал Ганнибал, чувствуя, как страсть окутывает его, словно волны моря. — Я сейчас… — Утоли мой голод, Ганнибал. Я умираю от жажды, — прошептал Уилл, его голос дрожал от неутолимого желания. — Я целиком твой, мой дорогой, — ответил Ганнибал с хищной усмешкой. Его движения становились все более неистовыми, он терял связь с реальностью, и лишь тело Уилла служило ему якорем, удерживающим в этом безумии. Он почувствовал знакомый жар, предвещающий скорый финал их пиршества, но старался не думать об этом, пока ему было позволено наслаждаться этим восхитительным безумием. Ганнибал снова прижался губами к шее Уилла и, издав приглушенный рык, вонзил зубы в его нежную кожу. Он продолжал овладевать Уиллом, пока его не захлестнула волна оргазма, более мощного и всепоглощающего, чем все, что он когда-либо испытывал. Освободившись от плена страсти, он вынул свой окровавленный член из тела возлюбленного и, склонившись, нежно слизал кровь с раны, очищая ее своим языком. Упав на колени, он жадно собрал остатки их пиршества с тела Уилла, затем поднялся, чтобы предложить этот дар ему. Уилл с жадностью проглотил предложенное, облизывая губы, чтобы не упустить ни капли божественного нектара. Затем он слегка оттолкнул Ганнибала назад, чтобы тот тоже мог опуститься на колени и получить свою порцию ласки. Уилл нежно касался и целовал его усталый член, смывая с него кровь своим жадным языком, прежде чем выплюнуть ее в открытый рот Ганнибала и вновь соединить их губы в глубоком поцелуе. Они лежали в объятиях, пропитанных страстью, приходя в себя после разыгравшегося безумия. Уилл первым нарушил тишину, лукаво приподняв бровь: — Ты все еще голоден, Ганнибал? Ганнибал одарил его ослепительной улыбкой, в которой отражалась его безграничная преданность: — Всегда, моя прекрасная муза. — Тогда, в то же время на следующей неделе? — с надеждой спросил Уилл. — Я бы ни за что на свете это не пропустил, — пообещал Ганнибал, скрепляя свои слова горячим поцелуем. Обещание новых безумств окутывало их, и он обнял Уилла, пока не пришло время расстаться. Они помогли друг другу одеться, а затем Ганнибал проводил Уилла до двери, запечатлевая на его губах последний, прощальный поцелуй. Ему было невыносимо смотреть, как Уилл уходит, но он находил извращенное удовольствие в этой разлуке, зная, что каждый шаг Уилла заставлял ткань его брюк тереться о нежную кожу бедра, отмеченного печатью его страсти. Ганнибал смотрел, охваченный любовью и тоской, пока образ Уилла не исчез из виду, затем вернулся в свой кабинет, чтобы навести порядок и вновь погрузиться в свои расчетливые планы, словно ничего не произошло.