Песнь Пепла

Ещё до того, как корабль вошёл в бухту Блэквод, небо над Вестеросом начало чернеть. Небо знало. Ваейгон стоял на носу, укутанный в тёмный, почти багровый плащ, тяжёлый от соли и золы. Волны били в борт глухо, будто сердце под ребром гниющего великана. За спиной, между трепещущих полотнищ, стояли безмолвные силуэты — жрецы Р’глора, по трое в ряд, с закрытыми глазами и языками, выжжёнными каленым железом. Их губы шевелились, но никто не слышал слов. Только он. Наследник. «Ты дитя огня, Ваейгон. Ты кость от кости дракона. Проклятие твой отец, но пророчество — ты». Так говорила Киннара, слепая огненная вдова, кормившая его в храме, когда он был ещё мальчишкой, дрожащим от страха перед чужим языком и собственным прошлым. "Сын шлюхи", — плевал отец. "Пламя не признаёт грязи", — отвечал огонь. Его мать — леди Мина из Валиса, сожжённая собственным братом за грехи, которых никто не мог произнести вслух. Ваейгон помнил её руки — белые, с тонкими пальцами, пахнущие мёдом. Помнил, как их выбросили на улицу, обугленные и ещё дымящиеся. С тех пор он ненавидел запах меда. «Время пришло», — прошептали языки пламени в его сне три дня назад. В том сне он летел над Королевской Гаванью на драконе, которого никто никогда не приручал. Под ним кричали, метались, горели дома, лопались статуи, и башни тронного замка падали, как гнилые зубы. На Железный трон садился он — обугленный, как мясо на углях, но живой. И все пели: Дракон. Дракон. Дракон. — Я не бастард, — прошептал он в шторм. — Я кара.. У него не было знамён. Не было права. Только пророчество, выжженное на коже его спины: искажённый силуэт дракона, объятый пламенем, и надпись на высоком валирийском: «Из крови будет возвращён Пожар». Жрецы за его спиной падали на колени. Один ударил себя в грудь, проломив ребро. Другой вытянул руки в небо, и пламя факелов вспыхнуло выше, почти лизнув паруса. Они верили в него. Потому что он видел Солнце в ночи. Потому что он пережил то, что сожгло бы королей. Корабль дрогнул — и коснулся берега. Ваейгон шагнул на песок, не оглянувшись. — Пора сжечь ложь, — сказал он. — И выковать истину из костей. Песок хлюпал под сапогами, оставляя чёткие, острые следы. Берег был пуст — никто не ждал его возвращения. И это его радовало. Молчание не лжёт. Жрица по имени Нира подошла к нему, её платье — чёрное, с золотыми нитями в форме пламени — развевалось, будто языки огня в шаге от взрыва. — Ты всё ещё дрожишь, дитя? — её голос был хриплым, как пепел в горле. — Я не дитя. — Но твои сны всё ещё ищут мать. Он посмотрел на неё с тенью усмешки. — В огне сгинуло всё, что было слабо. — Он откинул капюшон. Волосы цвета потемневшего серебра прилипли к лицу, глаза блестели под красным светом факелов. — А я остался. Значит, я — крепче этого. Нира кивнула, но без одобрения. — Огонь не щадит тех, кто считает себя его хозяином. Он подошёл ближе. Их лица были почти рядом. — Я не хозяин. Я его плоть. Я его меч. — Тогда прольётся много крови. Ваейгон положил ладонь ей на лоб. Кожа под его пальцами была горячей, как у больной, но она не дрожала. — Пусть льётся. Из темноты вышли трое огненных жрецов, неся мешки с золой. Они начали медленно высыпать её на берег, вырисовывая символ — круг с восемью лучами. Старый валирийский знак "Огненной Веры". — Сожги это королевство, и из его праха вырастет твой престол, — сказала Нира. — Но помни, Ваейгон... даже драконы страшатся пепла. Он молчал. Где-то вдалеке, в сером небе, рыкнул дракон — долгий, глухой, как гул пещеры, которая помнит смерть. А Ваейгон всё смотрел на небо. И мечтал о том дне, когда его сны станут реальностью. Когда короли будут кричать, горя заживо. Когда Железный трон расплавится и под ним окажется костяная корона, выкованная для него.