Песнь Пепла

Аллен Уотерс проснулся до рассвета, его ночь в очередной раз была омрачена проклятым сном. Всё было, как тогда, на Ступенях: пламя, сожжённый штандарт, глаза мальчишки, которого он не спас, а бросил в пекле. Аллен врал себе, что был приказ отступить. Но в снах голос мальчика звучал отчётливее королевских приказов: «Ты же сказал — защитишь...» Он оделся молча, натянув кольчугу поверх белья, и вышел в коридор. Внизу, у кухни, уже мерцали огни. Замок жил своей преждевременной, сонной жизнью: коридоры шептали. На лестнице он столкнулся с ней — Мери, рыжая служанка из южного крыла, всё ещё в ночной рубашке, с корзиной для постельного белья. Но в корзине что-то торчало — плоское, обёрнутое в ткань. — Рано, — заметил Аллен, косо на неё глянув. — Или поздно? Она вздрогнула. — Ткань для вышивки... госпожа Эйлин просила. Но голос был дрожащий, а глаза — слишком быстро опустились в пол. Аллен знал этот взгляд. Он был у каждого, кто что-то прятал — или кого уже купили. Он бы отпустил её. Если бы не заметил человека в тени у колонны. Слишком дорогой плащ. Слишком надушен для рассветного хода. Сэр Лутон Веларион, кузен по морской ветви, влиятельный и всегда скрытный. Он прошёл мимо, не глядя на Аллена — как будто его не существовало. Как будто стражник — всего лишь гобелен в замке. Аллен запомнил это. Как запомнил и монету, которую Лутон бросил служанке за спину — старую, валирийскую, с выгравированным пламенем и надписью "Жизнь — пепел, истина — огонь." Часом позже, во внутреннем дворе, ветер рвал штандарты, когда к стене подвели троих. Их одежда была обгоревшей. Один держал в руке что-то круглое — приглядевшись, Аллен понял: сожжённый апельсин, вырезанный изнутри и наполненный семенами. Черные зёрна, перемешанные с кровью. Кровь дракона. — За ереси, — провозгласил палач, — за ложную веру, за пламя, принесённое не богом, а человеком. Первый закричал, когда меч опустился. Второй молчал. А третий, самый молодой, успел прошептать: — Пламя идёт за тобой. Он уже на земле. Вы просто не узнали его. Голова покатилась в пыль. Аллен не мог отвести глаз. Что-то в этих людях было не так. Они не дрожали. Они не просили пощады. Их губы знали вкус страха, но не его силу. Он знал, как выглядит ложь перед смертью. Эти — не врали. Позднее, в зале Малого Совета, воздух был густым, как бульон в старом котле. Стены пропахли воском и недоверием. Трое мейстеров в серых цепях спорили о налогах на соль, когда дверь с тяжёлым стоном отворилась, и внутрь вошёл лорд Тайланд Ланнистер, с выражением, каким обычно встречают смерть в постели — не вовремя и без предупреждения. — Люди в замке поговаривают, — начал он без церемоний, бросая перчатку на стол, — и не о крысиных хвостах или грязных простынях. Говорят о пророчествах. О сыне дракона, что идёт из-за моря. Мейстер Орвил хмыкнул, поправляя цепь у подбородка. — Слуги всегда шепчутся. Завтра они будут говорить, что Красный Замок построен на яйцах драконов. — А сегодня, — продолжал Ланнистер, не слушая, — в таверне на Рыбацком берегу один из ремесленников выкрикнул имя. В молитве. Он сделал паузу. — "Ваейгон". Гробовая тишина. Даже писец за дверью перестал скрести пером по пергаменту. — Так звали одного из бастардов Принца Бейлора, если верить песням, — сказал кто-то. — Если верить песням, — парировал лорд Тайланд, — то и я — внук великана. — Бред, — сказал лорд Корлин из стражи. — Бред, но... — ...он уже пропитал улицы столицы, — закончил Ланнистер с горькой усмешкой. А ночью Аллен снова не смог уснуть. Он сидел у окна своей сторожки, не глядя наружу. В пальцах, та самая монета. Гладкая, из старого серебра, на грани распада. Он водил по её краю пальцем, как слепец по шраму. Жизнь — пепел, истина — огонь. Он видел служанку в воспоминаниях — её глаза, дрожь рук. Видел Лутона, уходящего в темноту. Видел головы, падающие в пыль. И слышал голос. Не мальчика с того кошмарного поля боя, не командира, не палача. Шёпот из-под капюшона. Пламя идёт за тобой... Он уже здесь... И в эту ночь, впервые за долгое время, Аллен встал, взял меч — не по долгу службы, а от страха и положил его рядом с постелью.