Кошмарные воспоминания

Рафаэлю было всего пять лет, когда он впервые по-настоящему понял, что он — урод. Они с братьями играли в одном из туннелей возле их старого логова. Тёмный, серый и совершенно неинтересный для любого другого, кто мог бы туда забрести, этот старый водоотводный канал был местом тайн и великих приключений для четырёх детей, которым редко разрешалось покидать пределы их дома. Во время особенно шумной игры в прятки Рафаэль впервые обнаружил тот проход. Просто боковой тоннель, едва ли достаточно широкий, чтобы в него пролез его панцирь, — он втиснулся в темноту, довольный, что нашёл место, где братья его точно не найдут. Однако уже через несколько минут он понял, что тоннель продолжается куда дальше, чем он думал. Нетерпеливый и безрассудно смелый даже тогда, он вскоре устал ждать, пока Майки его найдёт, и решил исследовать тоннель дальше. Чем дальше он полз, тем шире становился проход, пока, наконец, он не вышел в кирпичную пещеру, по размеру превосходящую даже их логово. В ней было несколько заманчивых боковых тоннелей. Решив осмотреться ещё чуть-чуть и вернуться, пока братья его не хватились, он нырнул в один из этих проходов… И тут же заблудился. Он бродил, может, с час, переходя из одного до обидного одинакового тоннеля в другой, пока не услышал голоса. Уже проголодавшийся и гораздо более испуганный, чем когда-либо признал бы, он с воодушевлением поспешил на звук… только чтобы с изумлением обнаружить, что говорят не его братья. Двое людей в мешковатых оранжевых комбинезонах дружелюбно болтали, возясь с каким-то устройством — громоздкой штуковиной на штативе, которая, как он был уверен, привела бы Донни в восторг. Лично ему было совершенно не важно, что они делали с этой штукой; всё его внимание было приковано к людям. Они были большими, просто огромными, но вовсе не такими пугающими, как их описывал Сплинтер. На самом деле, когда светлоглазый мужчина откинул голову назад и заливисто рассмеялся над чем-то, что сказал второй, Рафаэль решил, что они кажутся вполне дружелюбными. Толстяк с красными щёками даже немного напоминал Санта-Клауса. Поддавшись внезапному порыву и слишком наивный, чтобы понять, что вот-вот произойдёт, Рафаэль вышел из своего укрытия и подполз, чтобы сказать «привет». Сплинтер нашёл его спустя три часа — бродящего без цели почти в миле от логова, с залитыми слезами щеками и сломанной рукой, прижатой к пластрону. Рафаэль молчал во время болезненной перевязки, не проронил ни слова во время строгой нотации и ушёл спать при первой возможности. Он сжался на жёстком матрасе, натянул одеяло на голову и тихо дрожал, пока в его сердце зарождалась первая злость. Этот случай показал ему то, чего не могли внушить даже самые искренние лекции Сплинтера: они — уроды, изгои, достойные лишь ненависти. Это была несправедливость. Это была правда. И он вдыхал её с каждым затхлым глотком воздуха. С годами, когда пришла пубертатная ярость, Рафаэль понял, что гнев можно глушить только насилием. Битьё груши помогало слабо, а избивать братьев он не мог — слишком их любил. Потому он вышел на улицы. Гангстеры, грабители — не важно, один или десяток. Лишь бы драка. И если кто-то был готов, Рафаэль отвечал охотно. Когда в груди начинало свистеть дыхание, а кровь капала с разбитых костяшек, суть существования уже не имела значения. Была лишь сила против силы, тренировка против инстинкта. И в эти моменты — на грани — он чувствовал себя живым. Насилие стало его наркотиком, и он пил его, как дорогое вино. Да, Рафаэль знал толк в насилии. Но это… это он не понимал. Стоя на коленях в луже крови брата, он сдержал ругательство, когда жидкость пропитала наколенники и дошла до кожи. Чёртовы пушки. Орудия трусов и неумех. В огнестрельном оружии нет настоящего умения. Ни гордости от честной победы, ни утешения в поражении, если пал от достойного. С пистолетом и дистанцией даже двухлетка может убить лучшего воина. Как тот гангстер, что мог бы прикончить их всех, если бы не осечка. Смотря на отверстие в панцире Лео и чувствуя, как пульс слабо отзывается в пальцах, Рафаэль жаждал убить этого ублюдка снова. Он был так погружён в мысли, что едва заметил, как Донни выхватил фонарик у Майки и посветил вглубь переулка. Его внимание вернулось, когда Донни что-то прошептал и резко выпрямился. — Какого чёрта ты делаешь? — Проверю Конни, — ответил Дон, указывая на тело в нескольких метрах. Глаза Рафаэля смягчились от боли в голосе брата, но тон остался твёрдым: — Забудь про её. Копы будут с минуты на минуту. Нам надо валить. — Знаю, — тихо ответил Дон. — Просто… слушай, когда завоют сирены, и следи за Лео, ладно? Скажи мне, если что-то изменится. — Он развернулся и пошёл прочь, перешагивая через тела, всё ещё держа в руке фонарик. Рафаэль вдохнул, готовясь взорваться гневной тирадой, но не успел — Майки мягко коснулся его плеча. — Отпусти его, Раф. Всё будет хорошо. Рафаэль посмотрел на него с недоверием, а тот слегка усмехнулся — в лунном свете зубы блеснули странным светом. — Ты только присматривай за Лео. А я залезу наверх и буду следить за полицией. При такой темноте я, скорее всего, увижу их огни, отражённые в окнах, за пару кварталов до того, как мы услышим сирены. Раф помолчал, потом кивнул: — Хорошая мысль, Майки. Улыбка у Майки стала шире: — Не удивляйся так. Я не просто симпатичная мордашка, знаешь ли. — Он быстро сжал руку Леонардо, а потом снова надел когти-сюко и полез по стене склада. Рафаэль покачал головой с усталой снисходительностью старшего брата, но вскоре нахмурился. Он убрал руку с шеи Лео и подогнул край старой повязки, прижимая его к ране на голове. Прошло всего полторы минуты, а кровь уже начала просачиваться сквозь плотную ткань. Он знал, что раны на голове кровоточат сильно, но не понимал — нормально ли это количество крови или нет. Снова прижав повязку правой рукой, он свободной рукой нащупал пульс на шее Лео. Глаза прикрылись, сосредотачиваясь на ритме под пальцами. Всё ещё мягкий и ровный… но стал ли он слабее за те секунды, что Раф отвлёкся? Он не знал. С приглушённым рычанием злости Рафаэль впервые за всё время решился по-настоящему посмотреть на брата. Лицо было расслабленным в бессознательности, лишённым привычной настороженности. Даже с пятнами крови на бледной коже Леонардо выглядел каким-то спокойным. Спокойным… и куда более уязвимым, чем Раф когда-либо его видел. Сердце сжалось от глухого страха, и он наклонился ближе, почти касаясь губами уха брата. — Только попробуй уйти от нас, Бесстрашный. Только попробуй, блядь. * Без особой деликатности оттолкнув ногой бесчувственного бандита, Донателло опустился на колени рядом с рухнувшим телом Констанс. Рана от пули на её спине выглядела обманчиво аккуратной — лишь маленькое отверстие в ткани и плоти, — но кровь, просачивающаяся из-под её тела, говорила о куда более разрушительном выходном отверстии. Казалось невозможным, чтобы она всё ещё была жива. Её волосы разметались по полу, словно саван, и Дон нехотя отодвинул их, открывая лицо девушки под лунным светом. Кровь распространилась по полу, достигла её подбородка и затекла в рот, окрашивая губы в обманчиво радостный алый цвет. Глаза Донателло расширились, когда он заметил, как на её губах надулась красная пузырьковая капля — дрожала на месте, прежде чем лопнуть под слабым выдохом. Невероятно, но она всё ещё дышала. Она была жива. Ободрённый этим открытием, Дон осторожно взял её за плечи и медленно перевернул на спину. Быстро расстегнув куртку, он раздвинул ткань. Майка была пропитана кровью, будто её окунули в чернила, а чуть ниже и левее груди зияло отверстие размером с серебряный доллар. Подавив гримасу, когда кровь хлюпнула между пальцами, он резко рванул ткань, расширяя разрез и открывая рану. Дон застыл, сжав губы. Пуля была выпущена снизу и под углом, пробив нижнюю часть спины и двинувшись вверх, нанося разрушения по пути и выйдя через грудную клетку. Она точно раздробила как минимум одно ребро, и… Он побледнел, когда на поверхности раны от её слабого выдоха появилась пена из крошечных пузырьков крови. Господи. Только не это… Смахнув кровь с её губ, он заметил синеватый оттенок кожи — цианоз. Сердце в груди сжалось. Пульс на шее был слабым и учащённым, дыхание — поверхностным и прерывистым. Наклонившись ближе к ране, он услышал хлюпающий, липкий звук, и его худшие опасения подтвердились. Напряжённый пневмоторакс. Присасывающая грудная рана. Чёрт. С того момента, как он был достаточно взрослым, чтобы осознать, какая судьба им уготована, Дон читал всё, что касалось медицины: книги, брошюры, статьи — всё, что можно было найти, занять или украсть. Эти знания сделали его неофициальным медиком клана. Он мог перебинтовать рану во сне, ловко вправить кость и зашить кожу с умением опытной швеи. Но это… Он читал о ранениях грудной клетки, но сухие термины и схематичные картинки не подготовили его к ужасу реальности. Травма была слишком серьёзной, потеря крови — слишком большой. Он знал: она умрёт задолго до приезда полиции. Если только он не сделает что-нибудь, чтобы выиграть для неё время. Сердце забилось, как отбойный молоток. Он сделал глубокий вдох, стараясь сохранить хладнокровие. Не паникуй, Донни. Ты сможешь. Ты должен. Конни была добра к тебе, — его взгляд на мгновение скользнул к ране, — и она спасла Лео. Пусть и не нарочно. Ты обязан хотя бы попытаться. Сжав губы с решимостью, он вытащил нож из кармана куртки Конни и отвернулся, пожертвовав ещё одной курткой грабителя ради необходимости. Отложив полоски ткани, он обыскал джинсовые карманы ближайших парней и нашёл почти целую пачку сигарет в заводской упаковке. Остриём ножа он разрезал переднюю часть пачки, вырезав прямоугольник целлофана размером примерно четыре на пять дюймов. Не идеально и совсем не стерильно, но сгодится. Аккуратно положив вырезанный пластик на бинты, он выбросил пачку и приступил к снятию одежды с раненой, стянув с неё куртку и разорвав остатки майки. Она казалась маленькой и жалкой — покрытая слоем крови, — но Дон этого не замечал. Уйдя в состояние холодной сосредоточенности, он зажал фонарик зубами, направил свет на грудную клетку и рукавом её куртки осторожно стер кровь вокруг выходного отверстия пули. Теперь всё было ясно. Плевральная полость между лёгким и грудной стенкой была повреждена. С каждым вдохом воздух засасывался внутрь и скапливался, вызывая коллапс лёгкого. Левая сторона её тела выглядела так, словно её сжимали тиски. Если ничего не предпринять, она умрёт. Сузив глаза, Донателло сжал целлофан в одной руке, второй завис над её грудной клеткой. Это было страшно и опасно, но он знал, что делать. Боже, это будет ужасно... В момент, когда грудь Конни опустилась на выдохе, Дон ввёл палец в рану, прорвавшись сквозь осколки рёбер в грудную полость. Послышался шипящий звук и брызги крови — воздух под давлением вышел наружу. Прежде чем она успела вдохнуть снова, он вытащил палец и прижал пластик к ране, создавая герметичную повязку. Снижение давления должно было позволить лёгкому частично расправиться. Он надеялся. Стараясь успокоить сердце, он выдохнул сквозь фонарик. Пока всё идёт хорошо. Теперь бинт — сложно, имея только одну руку. Вот бы сейчас немного хирургического скотча... Он как-то смог смастерить повязку: продел одну за другой полоски ткани под её телом и туго затянул через плечо и грудь. Пластик был надёжно закреплён с трёх сторон — свободный край должен был служить клапаном: выпускать воздух, но не впускать. Это должно предотвратить повторный коллапс. Выплюнув фонарик в ладонь, он откинулся на пятки и критически взглянул на повязку. Вздохнул с облегчением, когда пластик слегка приподнялся на выдохе и присосался обратно при вдохе. Работает, подумал он с тихой гордостью. Может, я и правда гений. Но радоваться было рано. Дыхание улучшилось, но Конни всё ещё была в опасности. Голубизна губ не спадала, а бледность пугала. Нужно было перевязать входное отверстие на спине и повернуть её на раненый бок, чтобы хорошее лёгкое работало лучше. И, возможно, стащить ещё пару курток— — Дон! Тащи сюда свою панцирную задницу — срочно! Внезапный крик Рафаэля прозвучал тревожно и напугал. Дона прошиб холодный пот, и он сорвался с места, подскользнувшись к Лео. Было легко понять, что так напугало Рафаэля. Ещё недавно неподвижный в глубоком бессознательном состоянии, теперь Леонардо дрожал — мелкая дрожь размывала очертания его конечностей. Его кожа выглядела так, будто его обмакнули в отбеливатель, а рука была такой холодной, что Дон поразился, коснувшись её. Глядя, как на лбу Лео выступает испарина и смачивает края маски, делая их темнее, Дон спросил с напряжением в голосе: — Когда это началось? — Прямо перед тем, как я тебя позвал, — ответил Рафаэль с расширенными от тревоги глазами. — Он был как раньше, а потом вдруг вот это… — он обвёл руками всё тело Лео. — Началось. — У него вторая стадия прогрессирующего шока, — пробормотал Дон, приложив пальцы к горлу брата. Пульс едва прощупывался, что означало серьёзное падение давления — ещё один признак второй стадии… но что-то тут не сходилось. Шок был ожидаем после черепно-мозговой травмы, но он не должен был миновать первую, более лёгкую стадию. Разве что… Его взгляд резко метнулся к рукам Рафаэля, прижимающим тряпку к затылку Леонардо. Дон расширил глаза, заметив окровавленные, почти полностью пропитанные остатки рубашки Конни. — Почему ты не сказал, что кровь не останавливается? Плечи Рафаэля поникли от обвинения. — Откуда мне знать, что к чему в этой медицине, — огрызнулся он. — Это ж твоя работа, Дон, но ты был слишком занят, сюсюкаясь с какой-то человеческой девкой, чтобы позаботиться о родном брате! Охваченный неожиданным чувством вины, Донателло взвился в защиту: — Это не… Он не успел договорить — в этот момент Микеланджело высунулся из-за края крыши и крикнул: — Не хочу прерывать ваше милое выяснение отношений, чуваки, но у нас гости! Полиция, через пару минут — максимум! Майки соскользнул вниз по кирпичной стене склада, когти чертили по поверхности и выбивали искры, а Рафаэль бросил вызов Дону взглядом: — Ну, брат? Что делаем? Полиция будет здесь с минуты на минуту, но даже две минуты — целая вечность для тяжелораненых Леонардо и Констанс: один истекал кровью, другой был на грани гибели от шока. Слово "триаж" пронеслось в голове Донателло и вызвало дрожь. Две минуты помощи могли спасти одного… и убить другого. Нужно было выбирать. Он должен был решить — помочь брату или Конни. Кого спасти? А кого бросить? Но на самом деле выбора не было. Кровные узы и любовь перевешивали всё, и, сжав кулаки и молча прося прощения, он отвернулся от Констанс — и буквально, и душой. — Мы должны унести Лео отсюда, прежде чем я смогу заняться лечением, — ровно сказал Дон. — Его нельзя сильно трясти, так что пойдём по улицам, пока не найдём люк. Раф, держи давление на ране. Я возьму его за ноги, а ты, Майки, поднимай за плечи. Постарайся держать его тело как можно ровнее… * С фантомным запахом крови брата в ноздрях и всё ещё ощущаемым на кончиках пальцев пульсом Конни, бившимся как немой упрёк, Донателло вырвался из сна и резко сел с постели. Господи. Снова. Это снова случилось. Он застонал и тыльной стороной ладони потёр затуманенные сном глаза, прежде чем взглянуть на будильник на тумбочке. Четыре двенадцать. Чуть больше двух часов беспокойного сна. Совсем недостаточно — но он знал, что на большее рассчитывать не стоит. Давно понял: если этот сон уже случился, уснуть повторно почти невозможно. Выбравшись из одеяла, он опустил ноги с кровати и просто посидел немного, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя кошмар, всё ещё прилипший к нему, словно изношенный плащ. Плащ из ночных воспоминаний и вины, что цеплялся к каждому движению... Сумрачная тишина комнаты вдруг будто сжалась, навалилась со всех сторон каким-то зловещим давлением. Поддавшись внезапной, иррациональной тяге к привычному, холодному свету ламп, Дон вскочил на ноги и пошатываясь направился к рабочему столу. Дальнейшее не стало неожиданностью. Всё ещё полуслепой от сна и заторможенный кошмаром, он сделал всего пару шагов, прежде чем запутавшаяся вокруг лодыжки брошенная на полу боевая перевязь затянулась, как петля. Он воскликнул, едва успев вскрикнуть, прежде чем упал вперёд, левой рукой ударившись об угол верстака так сильно, что наверняка останется синяк, и рухнул на пол в нелепом клубке конечностей и ремней. Распластавшись на панцире, с ремнём, всё ещё спутанным вокруг ног, он устремил в темноту потолка раздражённый взгляд. «Истинный ниндзя владеет собой и своим окружением», — всегда говорил Мастер Сплинтер. Ха. Сейчас этот ниндзя был далёк от мастерства: неуклюжий, невыспавшийся, полубезумный… и теперь ещё раздражённый до предела. В голове вертелось лишь одно слово, способное выразить всю абсурдность его жалкого положения. Донателло глубоко вдохнул и произнёс его с чувством: — Чёрт.