Стенания о Еве

Сегодня Ева умерла. Переполненное пафосом письмо Самозванки было предостережением на будущее, пожалуй в следущий раз не стоит списывать её мыльные слова со счетов. Данковскому откровенно паршиво. Пускай их общение было непозволительно коротким, а слова, которыми они обменивались за утренним чаем полны формальной вежливости, оба чувствовали к друг другу почти потустороннее влечение. Пары часов, что Данковский проводил в компании особы последние дни хватило, чтобы научиться понимать друг друга с полуслова. Ева не стесняла Бакалавра пылкими речами о любви и нежности(к нему в первую очередь) и была приятна не только внешне, что бывало, рука облачённая в кожу перчатки так и чесалась прикоснуться к мягким на вид белокурым локонам, но ещё и внутренне. Погрязшая в собственных фантазиях она могла долго рассказывать древние легенды и собственные мысли об этом месте, жизни в целом и главное — о нём самом. Ева, оказывается, ничего не боялась, обожала котят и почти не выходила из дома. Данковский любил оборвать забывшуюся хозяйку особняка, что прозвался «Омут», как раз в тот момент, когда от переизбытка чувств особа почти задыхалась от невозможности замолкнуть и вдохнуть. Она водила туманным взглядом по яркому пламени свечи еле сдерживая слёзы, ведь влюблена была до безумия и в того, кто ответить ей взаимностью не мог и не хотел. Зачем пытать себя компанией Бакалавра, принимать дома с лаской и нежностью для доктора, что в жизни внимал лишь сухим строчкам книг и действовал исключительно согласно расчёту было непонятно. Пожалуй, единственный достойный талант, что мог бы привлечь Еву — его почти доведённое до идеала умение слушать бесконечный поток сознания любого толка, особенно, если это самое сознание изливала какая-нибудь прекрасная дева, донельзя наивная и гордая. — Даниил, она сделала свой выбор. Ты в этом не виноват, никто не виноват. — Говорить с Айян, в отличие от Евы было проще. Далёкая от эфемерных снов и мистики в целом она даже не была подвержена всеобщему волнению по поводу Шабнак-адыр и в бессмертие Симона не верила ни на йоту(Данковский узнал об этом случайно, когда не таясь та выложила своё мнение Андрею Стаматину). Падкая на факты и немного скептическая Айян с умным, глубоким взглядом была похожа на запертого в теле привлекательной куртизанки мудрого ворона, что так и ждёт удобного случая, чтобы разорвать своё человеческое нутро и выбраться на волю уже как нечто другое. Что именно, Данковский не желает знать. — Ты права, но я... — Его прерывает цепкий взгляд и все слова Бакалавр хоронит глубоко в глотке. Айян хочет, чтобы он наконец-то перестал ныть и занялся работой, но не говорит этого вслух. Данковский хочет, чтобы разгульная девка сию минуту покинула обитель мёртвой хозяйки, но не говорит этого вслух. *** — Умерла твоя Ева. Вот и всё. — То, что Бакалавр будет искать утешение в бродящей у Омута малышки, не ожидал и он сам, но только подманив девочку и всучив серебряное колечко в обмен на патроны первое, что спросил Данковский, какой была Ян до его приезда. Он поджал губы, внезапно уязвленный. Не то чтобы ему было дело до того, что думают маленькие разбойники, но отзываться о смерти человека так безразлично было по крайней мере неприлично. Но Данковский не стал поучать малышку, ему бы самому просить совета о том, как не истязаться с каждой смертью у осиротевшей девочки. В кармане завалялся смятый иссохший алый цветок — papaver или мак. Бакалавр отдал его вмиг изменившей хмурый вид на улыбку малышке и ушёл прочь, скрываясь в тёмных переулках. *** Вечернее солнце казалось алым на фоне горящих вокруг города костров. За ним простирались далёкие далёкие поля и бесконечная Степь. Воздух был тяжёлым от цветущей твири и солёным от гниющей крови. Как Гаруспик умудрялся жить в столь насыщенном месте было непонятно, но скорее всего ответ был прост — привык. Это ему, Данковскому, было тяжело прямо стоять на ногах, когда пряный аромат кружил голову, путая мысли, отяжеляя бремя, наваленное на него за неприлично короткий срок. Бакалавр идёт к нему зная, что степняк на откровения и сочувствия скуп, одно только «но» — он тоже получил письмо от Самозванки. Такое же раздробленое и непонятное, но менее чувственное, чем его. Возможно стоило бы обратиться к ней, но лечить сердечные раны в компании лукавой не хотелось даже под дулом револьвера. Мало ли, что взбредёт в голову взбалмошной девке, она-то может и руками забраться в открытую рану, порвать и комьями выгрести внутренности, пока от той саднящей горести не останется ничего. По профессии Данковский не был мистиком, но вера в то, что Клара непременно сделает что-то, чтобы воспоминания о Еве изжить теплилась в груди и трепетно билась о стенки, когда одно только имя Самозванки звучало на устах. Он мог бы исцелиться сам, имея в запасе хотя бы пару месяцев, но как раз время было тем, что неумолимо ускользало между пальцев. — Ойнон, я понимаю, что она для тебя значила, но сейчас не время. Он и сам это прекрасно знал. Руки у Бураха горячие, жгут плечи не хуже огня горючих склянок. Он пахнет колючими травами, мёртвой кровью и большими пальцами по ключицам водит ме-е-едленно, успокаивая, но не от сочувствия, а чтобы пришёл в себя, пожалуй, крепкая пощечина была бы здесь действеннее. Бакалавр кивает еле-еле — все правы, что нужно идти вперёд не оглядываясь на прошлое и только он один, как пёс на цепи бродил по кругу. Никто не мог знать, даже самый лучший детектив этого затерянного в Степях городка не догадался бы, что для Данковского значила эта причудливая девушка — Ева. *** На складах Бакалавр оказывается случайно. Избегая заражённой области и мародёров сходит с намеченного пути. Вблизи поля кружится голова, но ещё не настолько, чтобы несколько мгновений посвятить темноте в глазах, остановиться у путей и поглазеть на почти ушедшее на покой солнце. Красивое, пожалуй даже лучше чем из окна Омута. Тайная мастерская Рубина — если узкий душный контейнер можно было так назвать заперта. У двери в бочке тлеют угли от костра. Данковский не понимает, почему у своего «секретного» убежища он поставил нечто подобное, что при броске пары поленьев светит ярко на несколько метров в разные стороны и привлекает внимание, будто кричит «я здесь!». Исполнителя не было, но Бакалавр всё равно загнанно огляделся по сторонам. О том, что возможно за Рубиным больше не нужен присмотр по причине смерти доктора думать не хотелось. Тем более, что ещё одной смерти он не вынесет. Зато у барака Грифа Исполнитель сторожит. Из под грязной серой накидки торчит рука по локоть упрятанная в перчатку и держит плоскую сигарету. Как он умудрится просунуть её сквозь длинную птичью маску и сделать затяг неясно. Бакалавр останавливается напротив в нескольких метрах, недолго смотрит, как ловким движением пальцы стряхивают пепел, а после вторая рука тянет за клюв немного вверх, обнажая прикрытую платком шею и узкие губы обхватывают сигарету, за раз скуривая её почти до основания. Теперь понятно, как. — Уважаемый, что с Грифом? — А сам, как думаешь, уважаемый? — Голос хриплый и сбитый, улыбка под жидкими усиками расплывается, являя несколько блестящих серебром зубов. Наверняка настоящий Исполнитель давно кормит червей, а этот, повинуясь приказу главного блюдит чужой пост исправно, за несколько монет в день, а может и за здоровье начальника. Не говоря ни слова Бакалавр достаёт красно-белую таблетку и отдаёт лже-Исполнителю и тот, кивая, скрывается в темноте барака на несколько минут. — Ну-с. Добро пожаловать, только не долго, Нач... Приближенный слаб. Данковский кивает, быстро проникая в тёмное помещение. С громким лязгом за ним запирается дверь. *** — Ба, какие люди! — Гриф приветливо поднимает руку, но из-за стола не встаёт — Тяжело, быть может. Барак освещает несколько тусклых ламп, но этого достаточно, чтобы Бакалавр при приближении разглядел глубокие темные пятна под глазами бандита. Болен. Но отнюдь не беден. Глаза шарят по убранству логова. Он был здесь раза два и всегда уносил ноги, как только втридорога покупал патроны и в общем поглядеть, как живёт криминальный авторитет возможности не было. Несколько обрезов приставлены к стенке. Бочка с плотно сложенными сверху дровами жарит почти так же, как у него камин, но от зябкого холода всё равно не избавиться. Местных бродяг и куртизанки, что обычно тёрлась поблизости не было. Только Гриф за столом, ломящимся от бумаг, пушек и бутылок с мутной жижецой, чем-то напоминающей панацею Бураха. Лекарство было, значит лже-Исполнитель на входе обманул и просто с позволения главного спрятал ценный антибиотик в карман. — Присаживайтесь, за чем пожаловали? — Бандит сегодня непривычно дружелюбен, возможно где-то под столом держит нож или заряженный револьвер, но руки у того от горячки ходят ходуном наверняка. Выстрелит — Не попадёт. Почти беззащитный и от этой мысли Данковский смеётся про себя. А то как же. Бакалавр молчит, вглядываясь в лицо напротив. Худой, с расширенными зрачками и хриплым тихим дыханием. Болезнь может быть и утихла на время, но ещё живёт где-то внутри, беснуется и просится наружу. Из-за стола выглядывает ржавый таз с каплями крови по бортам, а рядом грудой сложены белые с бурыми пятнами тряпки. — Ну так что? — Голос начинает набирать силу и раздражение, как послевкусие. — Выпьем? Гриф не выглядит поражённым, даже слишком спокоен, а вот внутри Бакалавра вспыхивает смущение. Но делать нечего. Он тянется рукой к саквояжу и вынимает бутылку тривина, подаренную Андреем на днях и ставит на стол под тихий смешок. — Дрянь какая. — Не пей. — Я не отказывался. — В тёмно-серых глазах смешинки. Бандит наклоняется к столу и долго роется в неизвестном барахле шкафчиков стола, пока наконец в его руке не оказываются две граненые рюмки на смешных маленьких ножках. Он ставит их поверх незнакомых Бакалавру чертежей и записей. Не боится испортить случайной каплей. Значит, не такие уж и важные. Данковский откупоривает крышку с хлопком и быстро разливает мутную, пахнущую химией и Гаруспиковыми травами жижу по рюмкам. От поверхности исходит лёгкий дымок. И правда дрянь. Льёт до краёв и не успевает отставить бутылку, как Гриф тянет пустую чарку через стол. Когда успел? Бакалавр хмурится, наливая вновь, а бандит улыбается и опять не ждёт, опрокидывая рюмку полную тривина. Данковский наблюдает, как дёргается кадык. — Не торопись, подавишься. — Даниил ожидает всего: хмурого взгляда или колкости, но точно не ехидной улыбки. Наставлять Бураха было привычкой и неожиданно он перекинул её на Грифа. — Мешканьем города не возьмёшь, Докторишка. — Звучит почти как издевательство. Данковский принимает вызов и пьёт также резко, почти не морщится, только вздрагивает, когда твирин с непривычки обжигает горло. Бандит смеётся тихо и сипло, упираясь острыми локтями о стол. Его взгляд постепенно мутнеет. Поспать бы Грифу часиков шесть, как раз тривин с этим поможет и восстановится, но Бакалавр знает — он такой же. Дела сами себя не сделают. — Ты же не выпить пришёл? Что тебе надо? — В этот раз вопрос звучит более благосклонно. Запах настойки разлетается по помещению, смешиваясь с пламенем костра. Дышать становится труднее, голова кружится и Данковский понимает, что почти забылся, ещё бы немного... — Имя Ева Ян тебе знакомо? *** — Она любила меня, по своему, волшебно. Я тоже любил её, по своему, само собой, как дорогую подругу, но с... привилегиями. — Шептал Данковский, а тяжёлый запах тривина витал над потолком почти осязаемо. Гриф внимал певучим словам Бакалавра, ме-е-едленно моргая. От сырых стен его барака полз холод, колючками задевая голую кожу, а может это Мор пробрался в логово и теперь ласкает аккуратно, нежно? Кружилась голова, то ли от скорбного напева его внезапного пропойца, то ли от того, что в близкой к складам степи зацвела твирь. Данковский заканчивает и поджимает губы. Его взгляд даже в такой момент жёсткий и надменный, но разговор о мёртвой подружке ощутимо разгладил шипастую шкуру, которой он прикрывался в остальное время. Григорию до зуда в костях хочется продолжать и продолжать раскрывать столичного строптивого, разбирая на сбитые осколки. Ведь это так весело — мучить ночного убивца(кому как не Грифу знать, от чьих ювелирных надрезов умирают его люди), но Бакалавр ему нужен, он полезный, не полезнее Артёма, конечно, но всё же. Григорий тянет руку под стол и достаёт ещё одну пузатую бутылку с чем-то отдалённо напоминающим тривин, но сильнее и гуще, чтобы лилось по глотке, как патока и душило до посинения. Ему-то уже всё равно, скоро умрёт, а вот Докторишка ещё долго будет ходить напитанный иммунитетом — хоть кровью делись, как панацеей. Он тихо хохочет, привлекая внимание гостя. У того опасный прищур и почти чёрные пьяные глаза. — Ева была умалишённой сукой, но для неё витать в облаках было единственным способом не замечать того, что творится вокруг. Ты знал, что кроме Андрея не было никого, кто хотел с ней водиться? Пока не приехал ты, конечно. — Гриф улыбается клыкастой улыбкой, наблюдая, как Бакалавр послушно внимает его словам веря каждому, пусть и кое-что всё-таки было довольно очевидной неправдой. Данковский скрипит стулом, придвигая тот вплотную к столу. Теперь он непозволительно близко, но слишком пьян, чтобы это осознать. — Ты знал её? Как долго? — Рука без привычных чёрных перчаток ложится на стол(когда только успел снять?) и пальцы бессознательно сжимают листы старой бумаги. Похоже о прошлом Ян никогда не говорила, и Бакалавр, похоже, никогда не интересовался. Гриф наливает ему ещё и тот послушно опрокидывает рюмку во внутрь. Опасно, Докторишка. — Она обожала сказки и фантазии. Её любимая — про благородных бандитов, живущих на помойке, крадущих у богатых и раздающих бедным. Ева была частой гостьей складов, вот только не найдя того, что искала, быстро потеряла интерес. — О том, что именно он и был причиной разочарования Ян Григорий не упомянул. Незачем, всё равно они друг другу ничего не должны. — А мне она рассказывала про летучие замки и птиц с лицами женщин, Harum , если быть точным. — Бакалавр склоняет голову на бок и Гриф невольно задерживает взгляд на ослабленом красном платке(как он это делает?), свободно повисшем на бледной шее. Запрещённый ход, учитывая, что играть Григорий всегда начинал первым. — За Еву Ян, нашу сказочную. Тост выходит смятым и почти издевательским, но оба не пьют. Бакалавр медленно поднимается со стула, смотря в глаза словно змей, гипнотизируя, намекая. Бандит встаёт следом и позволяет Данковскому переплести их предплечья, оказываясь лицом к лицу со столичным строптивым, слишком уязвимым, которого столько раз предавали и обманывали, что клятва стала единственной надеждой на искренность. Случайное касание к чужой ладони — смертельно холодной приятно остужает разум. От Бакалавра пахнет твирином и колючими травами, какие Гриф знал, были только у одного человека. Григорий Филин знает об их около любовных отношениях уже давно. По быстро разносящимся слухам, и визитам Самозванки, выбравшей в качестве объекта изливаний своих писклявых воодушевлённых рассказов почему-то его. От того осознание, что Данковский доверился ему, а не степному Бураху приятно греет душу. — Ты знаешь, что в конце нужно поцеловаться? Бакалавр кротко кивает, избегая смотреть в глаза. Холодные пальцы переплетаются с его такими же и удивляют своей похожестью. И наконец пустые рюмки летят на пол, тут же разбиваясь вдребезги. Его тянут прямо через стол и целуют жадно, колюче, нуждаясь. Зубы больно стучат друг о друга и Гриф позволяет Данковскому вести, но это пока. Во рту мешается вкус тривина, трав, крови и болезни. Чужие руки шарят по кожаной куртке, переплетаются с его и пускаются в исследование дальше. Они сплелись в клубок будто два идентичных друг другу змея, лишь с тем отличием, что острые клыки, которые Бакалавр не боялся демонстрировать при каждом удобном случае годились только для устрашения. Его же собственные резцы сочились ядом. Гриф отрывается первым, когда чувствует внезапный приступ кашля. Во рту мгновенно собирается густой ихор и он сплевывает его в таз вместе с чужой слюной, не беспокоясь, что несколько капель попали на штанину Бакалавра. — Твою мать, Докторишка, я же болен. — Данковский утирает пальцем кровь с губы. Его зараженную кровь. — Всё равно. Осталось не так много времени. — Он ухмыляется впервые искреннее, абсолютно трезво и Гриф понимает, что в сегодняшней игре он проиграл. И пускай воет в степях Медведь, что его Даниил теперь с бандитом связан смертью.