Course Corrected

Его первоначальная компания собутыльников уже собралась на полу перед диваном; они, широко улыбаясь, зовут его к себе. — Эй, смотрите, это Пифагор! — Иди к нам! Билл расцветает от внимания, которого он всегда заслуживал, и опускается на пол рядом с ними. — Привеееет, мои любимые люди! – Они хихикают и перешептываются между собой, подталкивая друг друга локтями и кивая на него. — Привет~ — Одна из них пододвигается к нему ближе, так что ее волосы попадают в его лицо. Они пахнут дымом. Одна ее рука ложится ему на колено — по группе разносятся смешки — а другой она вкладывает в его руку маленький квадратик бумаги. — У нас есть для тебя кое-что, большой мальчик~ — Остальные смотрят на него, ожидая, что он сделает или скажет что-то крутое. Некоторые даже, перешептываясь между собой, придвигаются ближе, чтобы посмотреть. Он вспоминает, как шептались между собой фигуры, когда он был на сцене в лекционном зале, где представляли свои проекты, где он представил НАСТОЯЩИЙ проект. Единственное место в его жизни, где он предстал яркой звездой, наполненной потенциалом и интеллектом, а не цирковым уродом. Так вот как это выглядело? Если Билл что-то и умеет, так это подыгрывать толпе. — Благодарю, леди! — Он берет квадратик и незаметно оглядывается в поисках подсказки, что с этим делать. Не знать что-то на занятии — одно дело, цель обучения и состоит в том, чтобы учиться, но здесь, как он чувствует, гораздо важнее показать, что он в теме. Важнее выглядеть, будто он делал это уже миллион раз, и это не его первая вечеринка без сопровождения мамы. Девушка, давшая ему кусочек бумаги, посылает остальным взгляд, который он не может понять, и наклоняется вперед, оттягивая его нижнюю губу, чтобы приоткрыть его рот. — Это на язык. Чья-то рука хватает его за локоть с другой стороны, и резко поднимает его на ноги. — Ладно, хватит. — Это снова Усач, хотя теперь, когда он говорит тверже, его голос звучит совсем по-другому, и его трудно узнать, если не видеть его лицо. Пока Билл, чья координация движений нарушена, пытается обернуться и посмотреть, кто дернул его, Усач (пер.: сама придумала эту русификацию сама хихикаю с нее ну вы посмотрите на это…) выхватывает подарок из его руки. — Эй! Моя штука! — Билл бросает на него сердитый взгляд. Его собутыльники смеются, и он не знает, в чем шутка на этот раз. Усач недовольно вздыхает и с разочарованием оглядывает их группу. — Знаешь, я всегда открыт для такого, но это просто неправильно — вот так издеваться над кем-то. — Для чего “такого”? Издеваться над ним? Никто над ним не издевается, они тусуются вместе! Они любят его! Группа неодобрительно гудит на Усача, так что Билл присоединяется к ним. Билл ожидает, что они начнут защищать его, потребуют его подарок обратно… но вместо этого они говорят только: — О, да что в этом такого! Этот ботаник был явно настроен обдолбаться сегодня. Мы просто помогаем ему! — Да ладно, зануда, мы просто веселимся! — Да, ему это нравится! — Ты не слышал его? Мы его “любимые люди”! — Будет весело! Осознание медленно накатывает на Билла, отрезвляя его своей интенсивностью. Он всё ещё нетвердо стоит на ногах и с каждой секундой всё больше и больше обмякает, читая между строк слова, что доносятся до него, пока Усач, держащий его за подмышки, не становится единственной причиной, почему Билл находится в вертикальном положении. Он вдруг в поразительно ярких деталях вспоминает, как за день до дня рождения Поли и её дурацкой вечеринки у озера один квадрат попросил его объяснить, что такое звезды. Билл рассказывал про них всю перемену, восторженно и увлеченно, а квадрат вставлял “вау” и “расскажи мне ещё!”. Билл думал, что ему правда интересно — до следующей перемены, когда другие дети стали притворяться, что у них есть свои собственные видения всё более нелепых и ненастоящих вещей. “Но звезды настоящие!” — протестовал Билл, и они повторяли это плаксивым, насмешливым тоном; их голоса наслаивались друг на друга, пока он не перестал различать их. Они играли с ним. …К этому моменту Билл отключился от разговора. Он вырывается из рук Усача и сердито пробирается сквозь толпу, не обращая внимания на головокружение. Он больше не слепой, и на этот раз он может уйти и спасти остатки своего достоинства. . Но его ноги онемели и едва контролируемы, так что он почти спотыкается о спутанные провода около телевизора. Смех вокруг оглушителен. Даже в другом измерении с другим видом он звучит так же. Будь он снова самим собой, он бы поджег это здание вместе с ними. Будь он снова самим собой, он показал бы, за ним бы осталось последнее слово, он бы победил- “Шифр-Шифр сошел с ума, мыслью всё спалит дотла!” Он на грани истерики; его глаза жжет, и это заставляет его подавлять панику от знакомого ощущения . Тревога берет над ним верх, и в его голове срабатывает бей-или-беги. Кто повредил его глаз, что он выпил?! Кто-то тайком подлил ему лекарство. Как они его достали? Кто-то накачал его наркотой. Кто-то- он доверял им, а они- Билл прислоняется к стене снаружи здания. Он не может дышать, его лицо мокрое, его глаз горит- — Эй, спокойно... — Голос Усача звучит будто вдалеке, даже если он болезненно близко к его уху. Звук захлопнувшейся двери слишком громкий. Ветер обдувает его лицо, вода струится по щекам, жаля, как тысяча крошечных ножей. Единственное, что он может почувствовать — как немеют и подгибаются в коленях его ноги. Руки ложатся на его тело с обеих сторон и помогают сесть на землю. Одна пара рук больше другой, с дополнительным пальцем на каждой. — Почему мой г-глаз болит? — Он задыхается от недостатка кислорода. Он пытается вцепиться себе в лицо, дотянуться и успокоить боль, но те же крупные руки отстраняют его руку. – Не трогай их, ради…! Так ты только повредишь глаза ещё больше! Давай посмотрю. Шестопал слишком близко, чтобы определить его выражение лица. Его дыхание, к счастью, теплее и мягче для его лица, чем ветер. — Хмм.. небольшое покраснение, но это может быть как от травы и слез, так и от раздражения. Тебе в глаза что-то попадало? — Нет. — Они заставили тебя насыпать что-то в глаза? — Нет! – Почему до него не доходит?! Если даже Шестопал не понимает, тогда что с ним не так?! Теперь у него болит в груди. Его лекарство никогда так не действовало, ох Круги…. — Ну-ка, дай глянуть…. — Усач придерживает его за подбородок и проверяет сам. Билл прерывисто дышит и вглядывается в лицо напротив, пока его осматривают. Усач хмурит брови и прищуривается. — …Неееет, похоже, они просто немного раздражены от слез. Тут неч`го стыдиться! От слез? — Должно быть, алкоголь сделал тебя таким эмоциональным. — Ни с того ни с сего говорит Шестопал. — Ты говоришь вслух. Он говорит вслух? — Да. Чувствуя, что уровень адреналина в его крови снижается, Билл тихо спрашивает: — Никто не накачал меня наркотиками? — Нет. Фиддлфорд успел вовремя. — Эти сукины сыны обманом пытались заставить тебя принять кислоту для их потехи. — негромко говорит Усач- Фиддлфорд, сжимая кулаки. Стоп- кислоту?! Поэтому так жжет? — Должно быть, подумали, что ты легкая цель, судя по тому, насколько ты был открыт для… всего этого. — Он с отвращением указывает на здание. — Как можно быть таким несведущим. — Фиддлфорд одаряет Шестопала сердитым взглядом, осекает его замечание. Билл выходит из состояния разбитого оцепенения ровно настолько, чтобы тоже разозлиться на это, хотя сам факт, что он не может опровергнуть это после случившегося эпизода вызывает у него тошноту. А может, это всё алкоголь. “Билли не понимает, что сейчас происходит”. Он утыкается лицом в колени. Всё кружится, и он чувствует себя самым идиотским неудачником на свете. — …Наверное, нам стоит отвезти его домой. — На удивление, эти слова произносит Шестопал. Всё это время его голос был ужасно нейтральным; Шестопал очень старался не демонстрировать какую-то конкретную эмоцию, симпатию или агрессию. Что должно быть облегчением, но на деле просто звучит странно от него. Билл привык, что Шестопал эмоциональная бомба замедленного действия. — Я могу отвезти нас, я не пил. Фиддлфорд звучит смущенно. — Вообще я надеялс` остаться немного подольше. Я поладил с одной девчонкой, и- — Его голос становится угрожающим. — Я хотел б хорошенько рассмотреть старых добрых “друзей” Билла. — А. Для полицейского рапорта? Ох блять, скорее всего он уже в списке обвиняемых за штуку с кражей электричества страны, если полиция узнает, чем он занимается в третьем измерении-! — Никаких копов. — слабо протестует Билл, стараясь сказать это как можно быстрее. — Просто… хочу уйти… поспать… — Он смутно осознает, что эти двое обмениваются встревоженными взглядами, но Фиддлфорд всё же неохотно кивает. — Я отвезу его домой и вернусь за тобой. Ты уверен, что хочешь оставаться тут так долго? — Даже когда Шестопал помогает ему подняться на ноги, он уделяет всё внимание Фиддлфорду, совершенно игнорируя Билла. От этого Билл по-детски дуется. Как он смеет игнорировать его? Это его чуть не накачали наркотой этим вечером, не Усача. Билл специально обмякает ещё больше, так что Форду требуется поддерживать его больше, но в ответ слышит только рассеянное недовольное мычание. — Я буду в порядке. Хочу убедиться, что получу номер Эммы, прежде чем уйду отсюда, понимаешь? — Фиддлфорд подмигивает им, и Шестопал закатывает глаза, но никак не комментирует это. _____ Пока они выезжают на проезжую часть, в салоне машины Шестопала стоит тишина. Снаружи так темно, что он с таким же успехом мог быть в Евклидии. Смотреть не на что, только на человека за рулем. Что весьма прискорбно, потому что Шестопал, по-видимому, старается на него не смотреть. Билл, хмурясь, закрывает лицо руками и облокачивается на приборную панель, погружаясь в размышления. Шестопал придурок, но он единственный придурок в этом захолустном колледже, кто всегда обращает на него внимание, и… и, может быть, он хочет этого, внезапно осознает Билл. Никто из людей на той идиотской вечеринке его не любит, но этот ботаник хотя бы честен в том, что ненавидит его. Позволяет ему сохранить хоть немного достоинства. После сегодняшнего вечера достоинства у него осталось не так уж и много. Шестопал считает, что он выше всех остальных, и Билл в каком-то роде хотел бы считать так же. Если бы он был как Шестопал и оставался счастливым, держась в стороне, будучи отчужденным и эгоцентричным, то не продолжал попадать в эти ужасные социальные ситуации. Билл так сильно хочет не переживать о том, что он одинок, но отвратительная, уродливая, грязная правда в том, что он правда одинок. Это унизительно — то, насколько ему не всё равно. В нем столько оживленной, громкой, странной энергии, которой он хочет поделиться — но никто никогда не хочет слушать. Держать это в себе значит в какой-то момент взорваться и вызвать сцену, а это только оттолкнет людей и оставит его ещё более одиноким. Билл пристально смотрит на лицо Шестопала, наблюдая едва заметное движение мускулов под кожей, когда выражение его лица меняется. Он слишком пьян, чтобы расшифровать его значение — он просто понимает, что оно направлено на дорогу перед ним, а не на него. — Ты игнорируешь меня. — с раздражением бубнит Билл. Это заставляет Шестопала слегка подпрыгнуть. — …Ты хочешь, чтобы я что-то сказал? — спрашивает он после паузы, звуча растерянно. — Я хочу, чтобы ты обратил на меня внимание. — Мне нечего сказать. — Тогда посмотри на меня. — Я за рулем. — Он фыркает. — Ты не представляешь, каково это. Раньше никто не смотрел на меня… — Билл замолкает, безвольно откидываясь на спинку сиденья. — То есть смотрели, но я не мог их видеть… и они не могли увидеть меня… — Ты пьян, Билл. — твердо отвечает Шестопал. Его взгляд всё ещё направлен на дорогу. — Твои слова не имеют смысла. — После паузы он еле слышно бормочет: — И почему ты думаешь, что я не представляю? — Билл вскидывает голову, и теперь он смотрит на него с любопытством. Губы Шестопала сжаты в тонкую линию. Он упрямо продолжает смотреть прямо перед собой. Что-то приходит в голову Билла сквозь туман этой ужасной ночи, и он шепчет: — Почему ты отвозишь меня домой, если ненавидишь меня? — Я не- — Они останавливаются на красный свет. Шестопал вздыхает про себя и налегает на руль. — Я не ненавижу тебя. Определенно нет, иначе бы я не делал этого. — Он звучит удивленным, будто это новость даже для него. — Ты раздражающий- (Билл отзывается лающим смешком. У него дома все тоже так говорили) –и ты мне не особо нравишься, но ты не заслуживаешь остаться одному на вечеринке, где тебя пытались использовать. Оу. — Это самое хорошее, что ты вообще говорил мне. — Билл усмехается, и Шестопал упрямо избегает смотреть ему в глаза, смущаясь. — Это самый минимум. …Мне хотелось бы надеяться, чтобы ты бы сделал для меня то же, будь я на твоем месте. Сделал бы он это? Возможно… Должен ли он сказать об этом? Он не хочет. Слишком уязвимо. Однако отсутствие ответа оставляет в воздухе неприятную атмосферу. — Я не “вообще о тебе не думаю”. — Вместо этого выпаливает Билл, заставляя брови Шестопала удивленно приподняться. — Я узнаю тебя. — Он выглядит приятно удивленным этим, почти польщенным. — У тебя есть дополнительный палец. Шестой. Шесть пальцев. Шестопал. — Этот едва заметный намек на улыбку исчезает, и теперь парень открыто хмурится, глядя на дорогу. — Я заметил. — с горечью выплевывает он. — Мне это нравится. Тебя легче запомнить. — Не замечая перемены в его тоне, Билл начинает напевать себе под нос, вырисовывая узоры на приборной панели. — Шестопал, шести-Шестопал… — Он пьяно хихикает. Это имя больше не звучит как существующее слово. — Я бы предпочел, чтобы ты называл меня моим настоящим именем. — говорит Шестопал, и его челюсть крепко сжимается. — Имя, которое…? Холодное, отчужденное выражение лица мгновенно исчезает. Впервые за весь разговор, Шестопал бросает в его сторону взгляд. — Стэнфорд! — Он звучит обиженным. Билл лукаво улыбается. Вот он, эмоциональный ботаник, которого он знает и едва терпит! — Я же говорил тебе! — Эй, эй! — Билл в свою защиту поднимает руки и постукивает пальцем по голове. — У меня тут столько всего! — В ответ он получает лишь насмешливое фырканье. — Уверен, что так и есть, Сайфер… — с сарказмом бубнит он. Глаза Билла расширяются, и, только осознав мысль, он озвучивает её.. — Ты запомнил, как зовут меня. — В воздухе повисает невысказанное “почему?”. Наступает долгое молчание, которого кажется почти… застенчивой? Стэнфорд неловко прокашливается. — …Ты очень запоминающийся. — Его голос звучит отстраненно на этих словах. Возможно, он немного обижен, что Билл не думает о нем так же…? Ну, после сегодняшнего вечера он определенно о нем так думает. — …Спасибо. — Это был не комплимент. Они не говорят до конца поездки. Когда они подъезжают к фасаду здания, где живет Билл, Форд молча открывает двери. — Тебя же не нужно провожать до твоего общежития, верно…? — Он выглядит так, будто очень не хочет получить от Билла утвердительный ответ, и, к счастью для него, Билл и не собирался этого делать. К несчастью для него, Билл, выйдя из машины, тут же спотыкается о свои ноги, и вид Билла, лежащего на земле, кажется более убедительным ответом. Стэнфорд покорно вздыхает, вылезает со своей стороны и помогает Биллу подняться на ноги. Его руки огромные и грубые, тверже, чем у Фиддлфорда, и всё же в них нет никакой грубости. Хватка Фиддлфорда была достаточной, чтобы поднять его на ноги одной рукой; Стэнфорд же более сдержан. Он обращается с Биллом мягче, чем имеет на то право, когда ведет его по коридору; Билл едва успевает за его широкими шагами, и в то же время Стэнфорд крепко придерживает его за плечо. Мама всегда вела его слишком бережно, будто он был сделан из фарфора. Отец и Фиддлфорд были увереннее, но ещё и немного грубоваты — они больше заботились о деле, чем о его комфорте. Стэнфорд же — хорошая золотая середина. Как только они добираются до нужной двери, его достаточно грубо и неожиданно отпускает. Хватка Стэнфорда ослабевает, и вот он уже пассивно-агрессивно поглядывает на часы. — Ну, если мы разобрались, тогда мне стоит пойти и забрать Фиддлфорда. Увидимся… никогда, надеюсь. — Да, тот ещё способ заставить кого-то почувствовать себя особенным. — невнятно бубнит Билл и облокачивается на двери, от чего она движется с ним. Он издает смешок и выпрямляется, насколько это возможно, готовясь закрыть дверь. — Всего хорошего, Стэнфорд. Услышав имя, тот останавливается на полпути, и, прежде чем Билл успевает закрыть за ним дверь, он что-то бормочет. Прищурившись, Билл высовывается из-за двери. — Что? Форд напрягается, будто он уже жалеет о сказанном, а после издает вздох. — Я сказал… ты можешь называть меня Форд. Билл удивленно моргает. Форд, м? Что же, запомнить это легче, чем “Стэнфорд”. Прежде чем он придумывает остроумный комментарий на этот счет, его шофер уже уходит. — Доброй ночи, Билл. — Доброй ночи, Форд.