Ты-моя вещь.

Дверь щёлкнула за спиной Тэхёна, и в ту же секунду он понял: назад пути нет. Воздух в комнате был плотный, горячий, будто напитанный чем-то тёмным, липким и притягивающим. Он шагнул внутрь — пол скрипнул под босыми ступнями, а тишина будто засосала его. — Встань в центр, — голос Чонгука был хриплым, тянущимся, как шелковая лента с острыми краями. — И не двигайся. Тэхён сделал, как сказано. Он чувствовал, как бьётся сердце — громко, болезненно, точно внутри грудной клетки бился запертый зверь. Чонгук подошёл медленно, как хищник, глаза горели. Его пальцы обвели запястье Тэхёна, и тот вздрогнул, когда кожа коснулась кожи. — Ремни, — бросил Чонгук. Он крепко зафиксировал его руки над головой на металлическом крюке, который свисал с потолка. Тэхён попытался шевельнуться, но движения не было — только напряжённые мышцы, трясущееся дыхание и волна паники, смешанная с возбуждением. — Доверяешь мне? — Чонгук склонился к уху, дыхание горячим лизнуло кожу. — Я… — Тэхён сглотнул. — Да. Щёлк. Звук плётки, проскользнувшей мимо. Он не видел её — только чувствовал, как что-то холодное шлёпнуло по бедру, оставив после себя лёгкое жжение. — Тогда слушай и подчиняйся. Каждое "нет" — игра в наказание. Каждое "да" — твоё спасение. Первый удар — мягкий, почти дразнящий. Второй — сильнее. На третьем он застонал, и Чонгук усмехнулся. — Громче, — потребовал он. — Я хочу слышать, как ты ломаешься подо мной. Каждое движение было рассчитано. Его язык прошёлся по уху Тэхёна, пальцы сжали его подбородок. Он заставил его повернуть голову, смотреть в глаза — и продолжал шлёпать кожу, пока та не начала наливаться цветом. — Ты выглядишь прекрасно, когда страдаешь, — Чонгук зашептал, но не успел договорить — Тэхён всхлипнул. Он покраснел, рот дрожал, губы влажные, опухшие от прикусов. Чонгук провёл рукой по его груди, резко сжав сосок — тот вскрикнул. — Хороший мальчик. Ты такой чуткий. Такой слабый. Он опустился на колени — прямо перед Тэхёном — и, не разрывая зрительного контакта, медленно стянул с него нижнее бельё. Его дыхание коснулось головки члена, и Тэхён задрожал от предвкушения. — Тебе никогда не делали это на привязи, верно? — усмешка. — Первый раз всегда самый вкусный. Он облизал его кончиком языка, медленно, мучительно. Тэхён дернулся в ремнях, инстинктивно пытаясь двинуть бёдрами — но фиксация не позволяла. Он был полностью во власти Чонгука. Беззащитен. Голоден. — Скажи это, — голос стал требовательным. — Скажи, что тебе нравится, как я сосу тебя. Что ты — моя игрушка. Тэхён задыхался, щёки были в слезах, но он выдохнул: — Мне… мне нравится… я твоя игрушка… Улыбка Чонгука превратилась в нечто хищное. Он начал сосать жадно, грубо, оставляя синяки от зубов. Тэхён стонал всё громче, и где-то между этим звуком, болью на коже и сладкой безысходностью он впервые почувствовал — он не просто хочет этого. Он нуждается. *** Он не знал, как оказался в этой комнате. Всё было размытым, будто в тумане: голос Чонгука, пальцы, которые расстёгивали ремни, и мягкая ткань, которая теперь облегала его тело. — Смотри на себя, — шепнул Чонгук, ведя его к зеркалу. Тэхён застыл. На нём было кружевное боди, полупрозрачное, с тонкими ремешками на бёдрах и розовыми лентами, затянутыми на груди. Он выглядел нелепо — слишком мужской для этого наряда, и в то же время… пугающе красиво. Волосы немного растрёпаны, губы распухли и красные, глаза стеклянные. Он не узнавал себя. — Ты идеален. Моя кукла, — Чонгук провёл пальцем по щеке Тэхёна. — Сегодня ты будешь молчаливым. Только вздохи. Ни слова. Куклы ведь не говорят, верно? Тэхён молча кивнул. Горло сжало от напряжения. Чонгук медленно провёл носом по его шее, вдыхая, будто наслаждаясь ароматом тела после страха и возбуждения. Он вдохнул глубже, грубее, и почти зарычал: — Чистый. Сладкий. Настоящий. Ты пахнешь подчинением. Он целовал его губы — жадно, с нажимом, будто пытался оставить на них метки собственных зубов. Каждый поцелуй был актом власти. Губы Тэхёна пульсировали, пока он не перестал чувствовать, где кончается его рот и начинается язык Чонгука. — Эти губы... я мог бы трахать их часами, — он прошептал, облизывая нижнюю губу. — Но сегодня ты отдашь мне кое-что другое. Он повернул Тэхёна к кровати, согнул пополам, не давая времени сообразить. Руки зафиксировал манжетами к изголовью, грудь упёрлась в простыни, зад приподнят. — Расслабься. Это будет больно. И прекрасно. Что-то холодное — смазка — скользнуло между ягодиц. Тэхён вздрогнул, губы прикусил, но не издал ни звука. Только дыхание, прерывистое, сдавленное. Палец вошёл в него — мягко, но уверенно. Второй — сильнее, грубее. Он чувствовал растяжение, жжение, унижение от того, как легко Чонгук с ним обращается. — Такой узкий… — выдохнул тот, разминая его изнутри. — Сломаешься для меня? Тэхён не ответил. Он не мог. Он хотел. И ненавидел себя за это. Когда Чонгук вошёл в него, медленно, но до конца, тело Тэхёна выгнулось. Он задохнулся, прикусил подушку, всхлипнул. Это было невыносимо — и в то же время жутко правильно. Он почувствовал, как Чонгук прижимается плотнее, тяжело дышит, шепчет: — Ты мой. Ты принадлежишь мне. Внутри. Снаружи. Всей кожей. Всеми шрамами. Он начал двигаться — без жалости, толчки были глубокими, быстрыми. Тэхён чувствовал, как тело ломается под каждым движением, как оно становится не его. Он был просто оболочкой, формой, сосудом — и это было освобождающе. — Я хочу оставить тебя полным, вытекающим, — прорычал Чонгук. — Чтобы ты потом смотрел в зеркало и видел, КЕМ ты стал. Он кончил сдавленно, почти с яростью. И только тогда отпустил хватку. Тэхён лежал неподвижно. Весь в поцелуях. В следах. В смазке. В нём. — Смотри, куколка, — прошептал Чонгук, обнимая его сзади и поднимая зеркало напротив. — Вот ты. Настоящий. *** Они не спали. Ночь прошла в мутной неге, обжигающей и вязкой, как мёд на раскалённой коже. Тэхён проснулся от щелчка зажигалки и запаха дыма. Балкон был открыт. Утро ещё не наступило. — Встань на колени, — голос Чонгука прозвучал спокойно, почти ласково, но в нём не было ни капли сомнения. Он курил, облокотившись о перила. На нём не было ничего, кроме грубого кольца на пальце и длинного кожаного ремня в руке. Тэхён подчинился. Неосознанно. Как запрограммированный. — Что ты сейчас? — спросил Чонгук, глядя в тёмное небо. — Твоя вещь, — прошептал Тэхён. — Нет. Не вещь. Инструмент. — Он подошёл, вложил сигарету Тэхёну в губы. — Инструмент для удовольствия. Молчи и прими. Он взял прозрачную игрушку со столика — изогнутую, рифлёную. Тэхён сразу понял, что будет. Понял — и захотел. Изнутри. До боли. Он подполз, развёл колени, подался назад, как дрессированное животное. Чонгук вошёл игрушкой — медленно, с надавливанием, будто вытеснял воздух. Она была странная: прохладная, с вибрацией в основании, и с каждым нажимом он чувствовал нечто чужое. Будто внутри него — нечто не-человеческое. Слишком большое. Слишком гладкое. Слишком глубокое. — Ты не хочешь обычного, — прохрипел Чонгук. — Тебе мало тела. Тебе нужно нечто из вне. Нечеловеческое. Ты дрожишь, когда это касается твоей простаты, мм? Тэхён издал хриплый всхлип. Игрушка вибрировала внутри, раздвигая его изнутри до боли. Он не знал, где заканчивается он сам и начинается это. — Хочешь ещё? — Чонгук взял стеклянный фаллос — прозрачный, холодный. — Раздвинь себя. Он не просил. Он приказывал. И Тэхён подчинялся. Он вставлял в себя стекло, рядом с уже вибрирующей игрушкой, глаза были влажными, губы дрожали. — Смотри на себя. На коленях. Разъятый. Полый. Он обхватил его шею ремнём, потянул вверх — не больно, но контролирующе. — Я могу трахать тебя через стекло. Сквозь вибрации. Через всех твоих демонов. Он шептал это прямо в ухо, пока второй рукой дрочил его, обводя пальцем по головке. Когда Тэхён кончил, это было слишком быстро — и слишком болезненно. Он закричал. Не смог сдержаться. Балкон открыт — и Чонгук только усмехнулся. — Слышали? — он посмотрел в тёмные окна напротив. — Это он. Это моя вещь. Мой голос. Моя плоть. Пусть завидуют. Игрушки всё ещё были в нём, пульсируя, пока Тэхён лежал, прижавшись лбом к полу, заплаканный и почти вывернутый наизнанку. Он не знал, где конец. Где граница. Где он сам. И это было… охуенно. *** Они не говорили. Тэхён лежал на боку, свернувшись. Игрушки уже вынуты, но внутри всё ещё пульсировало, болело. Он чувствовал собственное тело чужим, будто раздробленным на части. Чонгук сидел рядом, курил молча, другой рукой скользил по его бедру, медленно, почти сонно. — Всё ещё со мной? — наконец, спросил он. Тэхён кивнул. Голос не слушался. Он пытался пошевелиться — но мышцы не слушались. Он был словно стеклянный, готовый рассыпаться. — Можешь говорить. Я разрешаю, — Чонгук обнял его, прижавшись лбом к затылку. — Я… — прошептал Тэхён. — Я не знаю, кто я. Тишина. Потом — поцелуй. Тёплый, в шею. Потом ещё один — в плечо. И третий — прямо в след от укуса, который остался с ночи. — Ты мой, — снова. — Ты — всё, что я сотворил. Руки скользнули по телу. Без грубости. Пальцы прошлись по рёбрам, как будто читали Брайля. Он коснулся каждого синяка. Каждой отметины. Как святынь. Засосы на внутренней стороне бедра он целовал с таким благоговением, будто исповедовался. Он прошептал: — Твои раны — моя гордость. Моя память. Моя татуировка на тебе. Тэхён развернулся, наконец, взглянув в глаза. Слёзы блестели. Но это были не слёзы боли. Не стыда. Не покорности. Это было слишком много чувств сразу. — Я тебя хочу, — голос сорвался. — Но тихо. Пожалуйста. Только тихо. Чонгук положил его обратно на подушки, лёг сверху, скользнул в него без слов. Он двигался медленно, мягко, будто растворялся в нём. Ни крика. Ни шлепков. Ни команд. Только их дыхание. Только кожа о кожу. Только мягкие, болезненно-нежные толчки. Он целовал Тэхёна в губы — осторожно, лаская языком, как в первый раз. Его зубы всё же врезались в нижнюю губу, и Тэхён застонал — не от боли, а от напоминания. О том, кем он стал. — Ты останешься? — прошептал он. Чонгук не ответил. Просто продолжил двигаться, пока Тэхён не задрожал под ним, сдерживая всхлип, прижимаясь всем телом. И в этот момент было ясно: он остался. Уже навсегда. Они сидели на полу, спиной к кровати, голые, уставшие, промаринованные в запахе пота, спермы и сигарет. Лампа горела тускло, освещая только угол комнаты. Остальное терялось в полумраке. Чонгук пил воду прямо из бутылки, потом подал её Тэхёну. Тот отпил молча, губы всё ещё покрасневшие, на ключице — алый след укуса, свежий. Молчание было долгим. Но не тягостным. — Ты знаешь… — начал Чонгук, не глядя. — Всё это. Все эти вещи, что я с тобой делал… Это не случайность. Тэхён медленно повернулся к нему, замирая. — Это... твои предпочтения? — Это мои извращения, — он усмехнулся. — Мои слабости. Мои желания, о которых лучше не знать никому. Пауза. — Но… я никогда не делал этого с другими. Ни с кем. Даже не пытался. Тэхён сглотнул. Его дыхание сбилось. В глазах — что-то между страхом и ожиданием. — Почему? — тихо. Чонгук взглянул прямо. — Потому что никто не вызывал у меня желания сломать, разобрать на части, заполнить собой до дна. Только ты. Тэхён сжал колени. Он чувствовал, как в животе снова собирается жар, но не от возбуждения. От боли. От чего-то личного. — Я не чувствовал себя живым, — прошептал он. — До этого. До тебя. До всего этого. Он поднял взгляд. — Мне это нравится. Чонгук замер. — Мне нравится, когда ты оставляешь метки. — Когда ты приказываешь. — Когда ты используешь меня так, будто я твоя собственность. — Когда ты называешь меня вещью — и потом целуешь, как реликвию. — Мне нравится, что я твой. Не по любви. Не по доброте. А потому что иначе не могу. Он произнёс это — спокойно. Без истерики. Без слёз. С ясностью. Чонгук провёл рукой по его шее, потянул к себе, уткнулся лбом в лоб. — Мы оба сломанные, — прошептал он. — Но ты — мой. И Тэхён ответил: — Сломай меня снова.