Терапофобия

— Я нашёл твою диссертацию, — сказал Артём, стоя у книжного шкафа в отцовском кабинете. — «Психология трудных подростков в пубертатный период». Глава третья: «Клинический случай. Подросток А.» Александр Андреевич отложил очки. — Ты знал об этом. Я ничего не скрывал. — Ты сделал меня объектом исследования, пап. А не сыном. Тебе неинтересно было, что я чувствую. Только — что я символизирую. Как материал. Как доказательство. — Я учёный, Артём. Я не использовал тебя. Я анализировал. Это разные вещи. — Нет. Ты использовал меня, чтобы доказать самому себе, что ты можешь справиться с тем, чего в себе боишься. С маминой любовью ко мне. Отец резко встал. — Перестань. — Ты ревновал её, — Артём смотрел в глаза. — Всю мою жизнь. Ты злился, что она видела меня. А тебя — только когда ты чего-то достигал. Она любила нас по-разному, и ты не выдержал конкуренции. — Это не так. — Тогда почему, когда она умерла, ты смотрел на меня, как на врага? Не как на сына. Как на человека, из-за которого ты проиграл. — Я проиграл, Артём? — Александр Андреевич шагнул ближе. — А ты? Ты всю свою методику построил назло мне. Антипсихоанализ. Триггерная терапия. Манипуляции, шок, давление. Ты не терапевт. Ты — деструктор. — Я хотя бы признаю, что воздействую. А ты всю жизнь манипулировал под видом науки. Под видом отцовства. Они стояли молча. Воздух в комнате будто задрожал. Артём взял рюкзак, не глядя на отца. — Я больше не объект. Ни твоего анализа, ни твоих ожиданий. И ушёл.

***

Он быстро бежал по обочине оживленной улицы, скрывая слезы в каплях дождя. Машины сигналили и резко тормозили, когда он бросился перебегать эту улицу. Жаль. Не надо было им останавливаться. Артём хотел, чтобы его сбили.

***

Пришёл он в свой офис. А куда ещё ему идти? Смеркалось. Артём попробовал сдвинуть два кресла и журнальный столик между ними так, чтобы получилось некое подобие кровати. Вышло, ожидаемо, плохо: столик на десять сантиметров выше нерегулируемых сидений кресел. Спать на такой импровизированной лежанке можно, только предварительно вынув из спины позвоночник. Прикинув, что успеет до закрытия, Артём отправился в ближайший Леруа мерлен.

***

Он весь изматерился, пока пёр на себе раскладушку с матрасом. Люди в метро без какого-либо интереса смотрели, как он, прислонив сложенную раскладушку к стене, сидит на ней и непринуждённо болтает ногами. Он всегда был аскетом в противоположность отцу. В родительском доме был дорогой классический интерьер, в основном из дерева и кожи. Сам же Артём готов спать в офисе на раскладушке, или в строительном вагончике, или в палатке, да хоть в бомжатнике или притоне — из вредности, назло отцу. Занеся раскладушку в офис и удостоверившись, что у него есть спальное место, Артём наконец позволил себе сесть на кресло и расслабленно выдохнуть. В животе предательски заурчало. Достав из рюкзака кошелёк, мужчина направился добывать себе пищу.

***

Он шёл, куда глаза глядят. Хотелось развеяться, подумать о чем угодно другом, кроме побега из дома. В идеале — найти чужую проблему и зарыться в неё с головой. Что угодно, лишь бы не копаться в себе. Дорога привела его в парк Горького. Он был полон людей, что неудивительно для воскресенья. Дети скакали на самокатах, парочки пили кофе, одинокие люди притворялись занятыми телефонами. Все жили. Все дышали. Все справлялись. Артём не справлялся. Он шёл вдоль набережной, пока не услышал музыку. Танцевальный ритм, электронный, чуть винтажный. Где-то в глубине аллеи, между деревьями, толпились люди. Кто-то двигался в такт, кто-то просто смотрел. Уличная вечеринка. Импровизированный танцпол. Артём остался на краю круга. Заложил руки за спину. Смотрел, как двигаются люди — свободно, нелепо, красиво. Словно каждый из них переживал что-то своё, но через музыку — отпускал. — Ты не танцуешь, потому что боишься? Или потому что не умеешь? Он вздрогнул — не от вопроса, а от тона. Голос был ясный, слегка хрипловатый, живой. Как утренняя улица — с кофе и сигаретами. Артём повернулся. Перед ним стояла девушка чуть младше его. Красивая. Очень. Ярко-голубая толстовка, светлые, небрежно раскиданные по плечам локоны. На щеках краска — не косметика, а как будто следы пальцев после рисования. Она держала в руке пластиковый стакан с зелёной жидкостью. И улыбалась. Яркая. Живая. Стрелецкий поймал себя на том, что он тупо пялится на свою визави, приоткрыв рот от восторга. А она, явно привыкшая к такому, беззвучно хихикала. — Артём, — наконец вышел из оцепенения мужчина. — Саша, — на мгновение прикрыв глаза, представилась девушка. Она взяла его за руку, совершенно уверенно, и повела в круг танцующих. — Подожди. Я не… — Не умеешь? Прекрасно. Никто здесь не умеет. Это не соревнование, это… как душ, смешанный с хаосом. Просто двигайся. Или стой, но внутри круга. Артём шагнул вслед за ней. Он действительно не умел танцевать. Он умел только наблюдать, пронзать взглядами, раскладывать людей по полочкам. Но сейчас, рядом с ней всё это казалось ненужным. Почти смешным. Он почувствовал — впервые за долгое время — что он здесь. Сейчас. Настоящий. И он наконец может позволить себе расслабиться. Они кружились в ритме то ли самбы, то ли сальсы — все уже давно перестали слушать мелодию, и отдавались во власть чувствам. Саша весело хохотала, запрыгивала с ногами на Артёма, обнимала и позволяла нести себя, куда и как угодно. Казалось, она полностью доверяет ему, как старому другу или любовнику. Артём почувствовал, что влюбляется в неё: в эту непринуждённость, эту любовь к жизни, эти яркие эмоции, которые она не заставляет себя контролировать — он влюбляется в Сашу. Сколько прошло — минут, часов, вечностей — Артём не знал. Счастливые часов не наблюдают. В какой-то момент Саша, забавно нахмурив бровки, заявила, что устала, и предложила пройтись по парку. Артём с радостью согласился — хотелось уйти в более тихое место и поговорить с новой знакомой, узнать, чем она живёт и чем дышит, когда не танцует. Они медленно шли по дорожкам парка, делая мелкие глотки кофе из бумажных стаканчиков, уворачиваясь от детей на роликах и скейтбордах и бросая друг на друга короткие стеснительные взгляды. Точнее, Саша смущалась и отводила глаза, а Артём считывал её невербальные сигналы, понимая, что его интерес более чем взаимен. — Чем ты занимаешься? — спросил он девушку. Саша прищурилась и хитро посмотрела на него из-под ресниц, будто раздумывала, говорить или поиграть в загадку. — Сейчас? Пью кофе и трачу калории, которые не успела набрать, — пожала плечами. — А вообще… я художник. Типа. Учу детей рисовать, подрабатываю оформлением витрин, иногда расписываю стены в детских клиниках. Артём едва заметно кивнул. Интересно. Нестандартный профиль, много энергии, эмпатия. Он уже начал мысленно составлять её тип — скорее всего, с богатым внутренним конфликтом, возможно, уход из семьи или утрата, компенсируемая экстраверсией и заботой о других. Интуитивно — травма лет с десяти. Но тут же внутренне себя остановил. Не сегодня. Не с ней. — А ты? — спросила Саша. — Только не говори, что айтишник. Ты не вяжешься с офисным креслом. Артём усмехнулся уголком губ. — Ну почему сразу айтишник? Строитель. Строю счастливое будущее. Хочешь? — Счастливое? — улыбнулась Саша. — Хочу. А то всё есть, а счастье в дефиците. Из чего строишь? — Из тёмного прошлого, — заговорщически рассказал Арсений. — Это как? — Саша прыснула. — Беру проблемы и травмы людей и перерабатываю их в стройматериалы для счастливого будущего. Точнее, люди сами их перерабатывают под моим чутким контролем. Саша резко остановилась, как вкопанная. Артём тоже замер и непонимающе уставился на неё. Она тяжело дышала и смотрела в одну точку. А потом резко повернулась и впилась в него глазами. — Ты… — она сглотнула. — Ты психолог? — Ага, — непринуждённо пожал плечами Стрелецкий. — Психолог-психотерапевт. Саша стала шумно и тяжело дышать. Артём нахмурился. Реакция девушки была очень неожиданной и странной. Обычно люди, едва узнав, что он психолог, начинали плакаться, рассказывать о своих проблемах и просить совета. Но Саша… Совершенно точно не собиралась этого делать. Она выглядела так, будто её вот-вот накроет паническая атака. Внутренний психодиагностический механизм, который он попытался отключить на один вечер, щёлкнул, зажужжал и включился на полную мощность — без разрешения и без пощады, как всегда. — Что с тобой? — спросил он, внимательно глядя на неё и хватаясь за мельчайшие невербальные сигналы — движения глаз, напряжения лицевых мышц, вдохи и выдохи. Всё в ней выдавало страх на грани паники. Но отчего? — Я… — Саша ловила ртом воздух, пытаясь собраться с мыслями. — Я вспомнила, что не выключила утюг. Мне пора. Она резко развернулась и бросилась бежать. Артём не сразу понял, что произошло. Её паника — будто выстрел. Резкая, иррациональная, бессловесная. Он сделал было шаг вперёд, чтобы догнать, но остановился. Это был бы инстинкт — не забота. Он не знал, что именно спровоцировал. И не хотел сделать хуже. Он остался стоять среди усыпанной листьями дорожки, среди вечернего гула города, вдруг ставшего глухим. Как будто всё погасло. Танцы, ритм, смех — были полчаса назад. А теперь — только холодный ветер, пробирающий сквозь тонкую ткань рубашки. Он медленно опустился на ближайшую скамейку. Достал телефон. Посмотрел на экран, будто ожидая сообщений от Саши. Их, естественно, не было. И не будет. Она даже не оставила номера. Артём провёл пальцем по запястью — в том месте, где она держала его рукой. Её тепло, казалось, всё ещё там. Саша — как вспышка, как луч света в той тьме, которой он окружён. Яркая, теплая, настоящая. И как всё настоящее — пугающая. Особенно для тех, кто давно живёт в защитных слоях, как в броне. Кто привык раскладывать людей на схемы, но не прикасаться к ним по-настоящему. Кто научился анализировать чувства других, но не проживать свои. Артём медленно пошёл обратно, сам не зная, куда. В голове гудело. Он пытался удержаться от мысли, что снова что-то разрушил, едва оно начало строиться. Он вернулся в офис поздно. Сел на край раскладушки, достал из рюкзака ноутбук, но не открыл. Просто сидел. И впервые за долгое время почувствовал одиночество не как привычное состояние, а как боль. Острую. Почти телесную. Саша сбежала, потому что он — психолог. Не потому, что он сделал что-то не так. Не потому, что не понравился. А потому, что она испугалась самого его существования. Его профессии. Что у неё там — диагноз? Травма? Неудачный опыт терапии? Или что-то большее? Артём закрыл глаза. Хотелось вернуть всё на два часа назад. До этого ответа. До признания. Но нельзя. И он, впервые за долгое время, не стал ничего анализировать. Не стал диагноcтировать. Не стал копаться в её панике. Он лёг, не раздеваясь, скрестив руки на груди. Потолок офиса казался чужим небом. Ни звёзд, ни надежды. Только гул неоновой вывески за окном, отбрасывающий на стену блеклое мигание — как будто кто-то пытался подать сигнал, но уже без веры, что его услышат. Артём смотрел в эту пульсацию. Как метроном. Один, два, три. Вдох, выдох. Жить, не жить. И снова вдох. Ему вспомнилось, как Саша держала его за руку. Как смеялось её лицо, разукрашенное краской. Как она будто впускала его в какой-то другой мир — непрофессиональный, ненаучный, просто человеческий. Там, где не надо быть ни сильным, ни компетентным. Достаточно быть живым. Он зажмурился. Горло сжалось. Проклятая эмоция — всегда приходит не тогда, когда её ждёшь. Может, всё было зря. Может, он опять разрушил что-то хорошее. Но в этот раз — он хотя бы не притворялся. Он был собой. А значит, не всё потеряно.