Не теряй меня никогда

      На плите шкворчит яичница, рядом пищит кофемашина, свидетельствуя о готовом напитке, а по кухне разливается аромат поджаренного в тостере хлеба. Илья намазывает творожный сыр, кладёт ломтики красной рыбы, ставит на стол кружку с кофе и тарелку с бутербродами. Яцкевич недовольно поджимает губы, услышав, как в ванной зашумел фен. Неприятные мысли лезут в голову, и Илья старается отвлечься, но получается плохо. Он даже не в состоянии уследить за начавшей подгорать яичницей.       И нет, он не будет портить прекрасное воскресное утро воспоминаниями о прошлом и болезненными ассоциациями.       Выкладывает яичницу на тарелку, разрезает огурец на ломтики, кладёт их к яйцам и посыпает солью. Ставит вторую кружку в кофемашину и достаёт телефон из кармана джинсов, чтобы ответить отцу, что приедут они к двенадцати. Губы трогает лёгкая улыбка при мысли о встрече с родными.       Как бы Яцкевич не отнекивался в интервью, видео и разговорах с друзьями, наверное, возраст уже берёт своё. Подарить ребёнку счастливое и беззаботное детство: водить на секции по субботам, помогать с любимым английским и ненавистной физикой, катать на плечах и быть опорой в жизни — всего этого порой хочется до ужаса сильно. Наверное, именно поэтому Илье приносит огромное удовольствие нянчиться со своими племянниками и детьми друзей, хотя находить на это время получается не особо часто.       Ему, загруженному работой и привыкшему сбегать от того, что грызёт душу вот уже десять лет, проще, чем Каролине. Она думает, что её муж не замечает открытые вкладки про ЭКО на компьютере, специальные витамины в углу кухонного шкафчика и отводимый от семейных пар грустный взгляд. Яцкевич, наверное, должен начать этот разговор первым, но во всём, что касается отношений, он до противного неуверенный. И, возможно, Илья все еще не готов к тому, чтобы быть отцом.       Илья вздрагивает, когда кофемашина призывно пищит, а фен в ванной затихает. Прочищает горло, чтобы голос не подвёл, и откладывает айфон в сторону: — Каролин, иди есть, пока не остыло, — громко говорит Илья, чтобы быть услышанным. — Сейчас, Илюш, — отзывается Лина, что-то роняет на пол ванной комнаты и наконец выходит в коридор.       Её воздушное чёрное платье с тонкими лямками подчёркивает талию и общую миниатюрность. На плечи накинут брендовый жакет от Chanel, а очки в тёмной строгой оправе соответствуют спокойному и собранному характеру. Каролина изящно поправляет ладонью укладку и садится напротив Ильи. Прямая спина, аккуратно сложенные руки и серьёзный взгляд.       Илья ненавидит это чувство, но Каролина — воплощение идеальности, за которой ему никак не угнаться.       Они едят в полной тишине, которая нарушается лишь стуком столовых приборов о керамику тарелок. Молчание спокойное, привычное, с осадком обречённости и смирения. Есть серьёзные вопросы, которые стоило бы обсудить, но оба не видят в этом смысла. — Что мы будем говорить моей семье? — прокашлявшись, спрашивает Яцкевич и неуверенно смотрит на жену.       Сердце отчего-то начинает стучать быстрее. Он даже спустя девять лет ждёт подставы. Ждёт, что Каролина скажет, что ей всё надоело и Илью-гандона прощать было нельзя. И плевать, что они оба измазаны в этом по уши, погрязли в своей лжи и в создании фальшивой до зубного скрипа картинки. Даже спать ложатся до сих пор в одну кровать. И неважно, что Илья давно знает, что не с ним Каролина хотела бы провести очередную ночь.       Его неуверенность, страхи и стремление стать гордостью для родителей сплелись с её желанием вписываться в общественные рамки и жить идеальной жизнью, вбитой в голову с детства. То, что они до сих пор не потонули и не застряли в мерзком болотистом иле — невероятное чудо, удача, выигрышный лотерейный билет, протянутый им судьбой. — Как обычно, Илюш, — мягкий голос Каролины растворяется в утренней тиши, и Яцкевич в очередной раз слышит в нём безразличные нотки.       Илье хочется выблевать всё, что он только что съел, и нет, не потому, что он снова не может принять себя и своё тело. Живот скручивает, и хочется разрыдаться в глупой, пожирающей внутренности беспомощности и высказать то, что накипело. И абсолютно всё равно, что виноваты оба.       Яцкевич машинально кивает, сжимает вилку слишком сильно и на пробу задаёт вопрос, зная, что Каролина уйдёт от ответа, потому что это не его собачье дело. И факт брака не играет здесь никакой роли: — А если будут спрашивать про детей?       Чужой взгляд режет без ножа, и Илье хочется спрятаться подальше от этого ощущения. Он снова чувствует себя маленьким мальчиком, которого мама собирается отчитать за неуместный за обеденным столом вопрос. Но Яцкевич — взрослый мужчина. Ему тридцать шесть лет, поэтому он выдерживает очередной злой взгляд и ждёт. Ждет скандала, унижений и претензий: — Как обычно. Скажем, что не готовы. Ты наплетешь что-нибудь про работу, а я — про здоровье, — вместо этого холодно чеканит Каролина и отпивает кофе.       Илья сдувается, кивает болванчиком и закусывает губу. Почему Лина это терпит? Почему она не уйдёт, оставив его? Он каждым своим неуместным вопросом или действием делает ей больно, а она ведь сильнее и смелее Ильи. Однако Каролина остается рядом вот уже почти двадцать лет. Она вросла ему под кожу, стала вторым лёгким и правым предсердием.       Илья напоминает себе, что в нём говорит чувство вины. Он знает: у Лины есть свои причины держаться рядом. — Что не так, Илюш? — в чужом голосе всё так же звучат металлические нотки, но уже нет льда безразличия, впивающегося острыми иглами в сердце.       Каролина отодвигает стул, подходит к Илье и обнимает его, прижав голову мужа к своей груди. Илья обхватывает ладонями тонкую талию, старается подавить дурацкий всхлип и подступающую к горлу истерику. Яцкевич ненавидит то, что так и не смог до конца справиться с произошедшим. Ненавидит повторяющиеся заевшей виниловой пластинкой мысли о нём. Ненавидит то, что Лина успокаивает его каждый раз, хотя больно должно быть ей.       Господи, он такой жалкий.       Каролина зарывается пальцами в его золотистые волосы, мягко перебирает их и массирует кожу головы аккуратными круговыми движениями. Илье есть, о чем спросить жену: может, для дальнейшей игры им стоит зарыть себя поглубже и завести ребёнка? Или, наоборот, разъехаться? Яцкевич не дурак, он прекрасно видит, как светится Каролина, когда ей пишет она, как собирается на встречи с «подругой» дольше и тщательнее, чем требуется. Подмечает, что пахнет от Лины после этого всегда чужим парфюмом и что помада смазана.       Они слишком похожи в своей неправильности, и Илья до ломоты в костях не хочет, чтобы отношения у Каролины закончились так же, как у него.       Но Эксайл молчит. Молчит, как и последние десять лет, если не больше.       Он так и не смог вспомнить момент, с которого всё это началось. — Просто переживаю, — он нежно выводит пальцем узоры на чужой спине и слушает размеренный стук сердца. — Ты не устала от всего этого? — Нет, — отвечает сразу же Каролина, мягко дергает Яцкевича за волосы, чтобы тот посмотрел на неё, и обхватывает его лицо ладонями. — Ты же знаешь, как важен статус. Да и семью твою люблю сильно. Друзья у нас тоже общие. Больше проблем будет, если разбежимся.       Илья снова кивает болванчиком. Она права. Нужно собраться. Он же пообещал себе не портить этот день, вместе с Каролиной притвориться хорошей среднестатистической семьёй и не думать о том, как это всё неправильно. — Я люблю тебя, Каролин, — тихо шепчет Эксайл, стараясь найти в тёмно-карих глазах напротив то, что не видит в них уже давно. — Я тоже тебя люблю, — Лина целует его в лоб, и Илья старается сделать более глубокий вдох, чтобы аромат её геля для тела осел приятным покрывалом в лёгких.       Это не та любовь, о которой пишут в романах и снимают фильмы. Не та любовь, ради которой люди сворачивают горы и идут убивать. Не та любовь, которая разъедает душу и заставляет сердце отчаяннее качать кровь. Это — мягкая вата, выстилающая истекающие гноем внутренности. Это — спирт на открытую рану и швейные нити, стягивающие её. Это — говорить «я тебя люблю», пока мозг услужливо рисует перед глазами чужое лицо.       За последнее десятилетие Илья понял одно: он любит Каролину как сестру, как подругу, как человека, с которым прошёл через многое. Но рядом с ней — удушающая тревога о том, что Илья всегда будет «недостаточно» хорош. Лина говорит ему, как нужно поступить, как лучше сделать, и Яцкевич её слушается. Это уже обыденность и рефлекс, выработанный за годы неуверенности в себе.       Илья знает, что это раздражает Каролину, но ничего не может с собой поделать. Она слишком напоминает ему маму, чей авторитет с детства был вне сомнения.       Яцкевич вздрагивает, чувствуя скользящее прикосновение к ноге, и по тому, как дёрнулась Каролина в его руках, понимает, что она тоже ощутила лодыжкой пушистый хвост. Лина отстраняется, чтобы подхватить проснувшуюся кошку и почесать её за ухом. Губы Ильи дергаются в нежной улыбке, когда Ари взмахивает хвостом и играючи тянется лапой к гладящим пальцам. — Всё будет хорошо, ты же это знаешь, — Каролина тепло ему улыбается и возвращается с кошкой на руках на свое место, чтобы допить кофе. — Я ненавижу быть неудачником. Особенно в глазах семьи, — тихо признается в очевидной им обоим вещи Яцкевич.       Каролина поджимает губы, и Илья понимает: ей есть, что ответить, но она промолчит. Ребенок — следующий крайне важный этап для них, успевших реализоваться в этой сумасшедшей жизни людей за тридцать. Они, наверное, оба готовы к родительству, но от этого шага останавливает лишь то, что рядом не тот человек. Это будет пытка для них самих и самый настоящий ад для ребенка. — Не забудь детям Алины подарки, — переводит тему Каролина и, закончив разговор, берёт в руки телефон.       Яцкевич кивает, засовывает в рот последние кусочки яичницы, глотает, не пережёвывая, вытирает губы салфеткой и резко встает со стула. Ему нужно уйти. Атмосфера давит, выкачивает весь воздух из лёгких. Илья снова получил четыре по физике, а не пять, недостаточно выложился на тренировке, не успел с монтажом ролика к обещанному дедлайну, так и не стал надежным плечом и опорой для своей жены. — Помоешь посуду, пока я соберусь? — ставя тарелку в раковину, спрашивает Илья. — Да, — отвечает Каролина, продолжая стучать ноготками по экрану телефона.       Футболка, подаренная на прошлый день рождения, обычные джинсы, базовые белые носки — и Илья забирает с полки дорогую куклу, персонажа из какого-то популярного мультика, для Риты, которой на днях исполнилось девять, и небольшую машинку для её трехлетнего брата Миши. Кладёт подарки в цветастый праздничный пакет, куда Каролина кидает две шоколадки. Лина поправляет макияж, надевает модные лоферы и брызгается любимыми цветочными духами.       Дорога до загородного дома отца проходит за лёгким и непринуждённым разговором о планах на будущее. Илья делится желанием поменять машину, хотя знает, что обновлять её нет надобности. Каролина ставит перед фактом, что уезжает в следующем месяце с Акулич в Эмираты на неделю. Яцкевич просто кивает и уточняет глупые и ненужные организационные вопросы их поездки. Это происходит не в первый раз, и глупо обижаться на такой пустяк. Их с Каролиной связывают только брак, общая квартира, кошка и постель. Даже годы юности, когда, возможно, и правда друг друга любили, уже не имеют значения.       Илье интересно, как долго это будет терпеть Аня. А может, Каролина окажется смелее и решительнее, чем он? Эксайл давно заметил, что с каждым днём занимает всё меньше места в жизни некогда любимой жены.       И каким бы её потенциальный уход не был для них обоих облегчением, Илья знает одно: что бы ни случилось, он будет готов принять Каролину обратно. Как однажды она приняла его, сломанного и разбитого.       Дом у отца достаточно большой, но всё же меньше, чем мамин в Зеленоградске. Семейная традиция собираться именно у папы появилась лишь пару лет назад. В Калининград лететь каждый раз достаточно проблематично, особенно когда все трое детей живут в Москве. Яцкевич тормозит, пропуская переходящих сельскую дорогу ребятишек, поворачивает налево и замечает знакомую бордово-коричневую черепицу крыши. Брат, всё ещё учащийся в школе, стоит около ворот, засунув ладони в карманы, и задумчиво ковыряет носком щебёнку. Губы изредка шевелятся, а брови сосредоточенно нахмурены. По всей видимости, разговаривает с кем-то, не отключив наушники.       Илья паркуется, вылезает из машины и придерживает дверь Каролине. Здоровается с Гордеем и сразу проходит в дом. Там беспокойно, как и всегда бывает на семейных посиделках. Алина быстро подхватывает Каролину под руку, оставляет бледно-розовый поцелуй на щеке брата и утаскивает невестку помогать с сервировкой стола. Илья выдыхает, чувствуя привычно натянутую и тревожно звенящую струну глубоко внутри. Желание не проебаться жжёт кости, и Яцкевич мимолётно скучает по ощущению того, что можно быть неправильным.       Он старается быть незаметным, а если его всё же вовлекают в разговор, выводит человека на обсуждение чужой жизни и чужих проблем. Илье кажется, что он с завязанными глазами бежит по минному полю. Неверный шаг гарантирует мгновенную смерть. Отец расслабленно смеётся над какой-то историей мужа Алины, отпивает виски, хотя из-за проблем с сердцем тот для отца под запретом. А Илья ощущает себя шпионом в собственной семье. Засланным казачком с тянущим на дно секретом. — Я столкнулась на днях с Сашей в «Авиапарке». Так забавно. Москва такая большая, а на знакомых всё равно постоянно натыкаешься, — беззаботно говорит Алина, протягивая мужу бутылку вина.       Илья ощущает себя как в глупом ситкоме. Та самая сцена, где в ушах раздаётся противный резкий писк, у главного героя дёргается глаз и рушится мир, а окружающие, не замечая этого, продолжают вести свой беззаботный быт.       Ну не может же это быть тот Саша? Это всё просто дурацкая паранойя Яцкевича. Тем более Парадеевы живут ближе к «Авиапарку», чем Ермолаевы. Верно ведь? И плевать, что эта информация, скорее всего, устарела уже года как три. И совершенно неважно, что «Авиапарк» как был, так и остается излюбленным местом стримеров и блогеров, где они часто появляются.       В груди что-то болезненно сжимается, обливая гниющей кровью все внутренности, во рту чувствуется горечь желчи, а глаза внезапно становятся сухими настолько, что моргать больно.       «Они ничего не знают», — напоминает себе Илья, чтобы не закричать во все горло от захлестнувшего отчаяния. — Какого? — ему на удивление удается совладать с голосом, и тот даже противно не дрожжит. — Ну этого… Фраму который, — не очень уверенно тянет сестра, и Илья чувствует себя так, словно его сердце перестало качать необходимую для работы органов кровь. — С дочкой его. Такая забавная девчушка. На Киру очень похожа.       Сестра продолжает щебетать, занимая место напротив брата. Тому же, впервые после детских игр и неумелого объяснения математики с криками, хочется сестру придушить. Вырвать ей язык, чтобы перестала своими словами ломать кости, которые так сложно и долго срастались. Каждое упоминание Саши и его семьи — нож, режущий слабо трепыхающуюся плоть. Каждая нежеланная встреча — пытка, заставляющая после срывать голос криком. — Вау, — выдыхает Илья остатки воздуха из легких. В голове — звенящая пустота, и он не знает, что добавить.       Яцкевич даже не был на свадьбе Ермолаевых, да и не общается с ними до сих пор. Так почему родные не могут сложить два и два и догадаться, что ему все еще больно?       Алина не замечает заминки и переводит тему. Илья же ощущает кожей прищуренный и жалящий взгляд отца. Это — паранойя, но кажется, что все всё знают. Знают, какой их сын и брат неправильный и порочный.       Боже, ему нужно подышать.       Он встаёт со своего места, наверное, слишком резко, потому что стул противно скрипит по паркету, а стоящие рядом на столе бокалы дребезжат. Извиняется, стыдливо опустив глаза в пол, и почти что сбегает наверх, в комнату сводного брата, где Рита сейчас сидит и смотрит мультики. Девчонка пошла, как говорится, в их «породу». Кареглазая, с длинными русыми косами и щербинкой между передними зубами, доставшейся ей от отца. По сравнению с более спокойным и застенчивым младшим братом Рита напоминает взрыв хлопушки. Шумная, неугомонная, с вечными синяками на коленках и ободранными локтями.       Рита подскакивает на кровати и с радостным воплем бросается к Илье, когда тот открывает дверь. Яцкевич впервые за вечер чувствует себя более-менее спокойно. Подхватывает племянницу на руки и проходит вглубь спальни, чтобы сесть. Девочка начинает о чём-то радостно рассказывать, пока мозг Ильи решает запустить надоевшую пластинку еще раз.       Яцкевич хмурится, пытается отвлечься от душащих мыслей, старается сосредоточиться на скачущем с темы на тему и эмоциональном повествовании Риты. Рядом с ней Илья наконец забывается, погружаясь в цветастый мир странных слов и форм детской фантазии, втягивается в причудливую игру. Племянница весело скачет, дергая за рукав футболки, показывает игрушки и делится успехами третьеклашки.       Воцарившуюся идиллию нарушает телефонный звонок. Илья снова хмурится, чуть качая головой, а Рита недовольно поджимает губы и складывает руки на груди: — Не бери, — требует она со сквозящей обидой в голосе. — Если по работе — не возьму, — Эксайл интереса ради включает телефон, и на дисплее светится забитое давным-давно краткое и лаконичное «Менеджер». — Я быстро.       Мягкая улыбка появляется на губах Ильи, когда он нажимает «принять звонок». От Влада он ждет приятных и добрых новостей. Как-никак, а три дня назад тот написал, что Юна родила ему дочь. У Куертова в жизни все идет как он и планировал. Успешный бизнес, красавица-жена и три ребенка со странными и слишком пафосными именами: Лиам, Адриан и Аврора. Илья ненавидит это, но иногда его мозг подкидывает мысль, что он должен быть как Влад. Мог бы он быть как Влад, но, например, с другой женщиной?.. Они же с Каролиной нашли друг друга, въелись под кожу и впитались в костную ткань, пытаясь заразить друг друга одной и той же болезнью. — Привет, Влад, — даже не пытается скрыть радость в голосе от звонка друга Илья.       На другом конце трубки слышатся детский плач, голос Бараша из «Смешариков» и звук падения. Куертов же — само спокойствие. Его тон мягкий, уверенный, с привычной смешинкой: — Привет, Илюш, — Яцкевич готов задницу поставить, что Влад, произнося это, накручивает ус на палец. — Мы с Юной хотим отпраздновать рождение Авроры. Роды прошли гораздо легче, чем с пацанами, поэтому решили не откладывать в долгий ящик и подумываем собрать всех в следующее воскресенье. Сможете с Каролиной?       Илья каменеет, слыша это. Ну, вообще-то да, сможет. Съемок на этот день не запланировано, Каролина тоже вроде как свободна, да и предлогов, чтобы отказаться, вымотанный тревогой мозг придумать не может. В голове крутится лишь одна мысль: Саша-Саша-Саша. Спроси про Сашу. Возьми молоток и ударь себя по пальцам. Возьми пистолет и прострели себе колено. Открой окно и выпрыгни со второго этажа. — Фрамыч будет? — хрипло спрашивает Илья.       Тупой, глупый, идиотский и странный вопрос. Конечно, да. Как и на дне рождении Андрея две недели назад. Как и на очередной премии в сфере блогинга под Новый год. Как и на любом чертовом мероприятии. Придумывать новые отговорки для приглашающих сложно, да и, как говорится, выносить сор из избы не хочется. Это же не их Саша оставил за бортом своей личной жизни тем августовским вечером. И это не им Илья сказал проваливать, понимая, что все кончено. Это не друзья, знакомые и коллеги оставили их обоих разбитыми и уничтоженными.       Поэтому они как всегда займут места в противоположных концах помещения и будут игнорировать существование друг друга. Илья не знает, рассказал ли Саша кому-то о том, что было между ними, помимо Киры, потому что Яцкевич не смог. Он пытался поделиться этим с Андреем, но лишь разрыдался и, глотая слезы, наплел что-то про тупую и постыдную дружескую ссору. Частичная и крайне обобщенная правда. Но Кокошка лишь успокоил его тем утром, отменил съемки и отправил домой, где Илью уже ждала догадавшаяся обо всем Каролина. Андрей потом пытался еще пару раз поговорить об этом с Яцкевичем, но тот трусливо сливался. Да и до сих пор сливается.       Это — бередящий душу секрет. Тайна, которую он унесет с собой в могилу.       Яцкевич рад, что остальные молча приняли конец его общения с Саней. Леша, правда, проговорился, что это Ермолаев в своей привычной упёртой манере сказал, что произошедшее между ним и Ильёй — их личное и больше никого не касающееся дело. Эксайл до сих пор благодарен Саше за это сильнее, чем должен быть. — Да, — в своей привычной непоколебимой манере отзывается Влад, но Илья слышит в его голосе предупреждение. Если Илья с Сашей не хотят посвещать в произошедшее друзей, то те не будут плясать перед ними на задних лапках. Это им дали понять уже давно. — Да, окей, без проблем, — словно проглотив ворох игл, отвечает Яцкевич и следом задает вежливый вопрос, чтобы хоть как-то сгладить тонкое напряжение. — Как Юна? — Хорошо. Сегодня вот выписали, — голос Куертова заметно смягчается, и Илья радуется, что в этот раз пронесло.       Влад с Лешей были больше всех заинтересованы в том, чтобы разобраться в случившемся, и отказ оба восприняли острее, чем следовало. Но если Леша, пообижавшись пару дней, снова вышел на связь как ни в чём не бывало, то Куертов запомнил это и не забывает регулярно подковыривать болючий гнойник. Илья привычно проглатывает каждую такую колкость и чувствует себя хуже не то из-за такого секрета от друзей, не то из-за собственной никчемности и неумения отстаивать свои желания и чувства.       Саша был прав, он тряпка.       Разговор с Владом продолжается до тех пор, пока Рита не начинает сильно мешать. Да и у Куертова не то чтобы есть время вести светские беседы. Илья прощается с Владом и чувствует себя в прострации. Воспоминания накатывают волной ледяной воды и вновь выбивают воздух из легких. Яцкевич сглатывает вязкую слюну, наполнившую рот, смаргивает непрошенные слезы и старается вернуть внимание племяннице, уже втягивающей его в игру с новой куклой. Илья смотрит на красиво нарисованное пластиковое лицо, голубые искусственные волосы и цветастое платье. Вместо того, чтобы сосредоточиться на сюжете детской игры, мозг выдает одну мысль, полыхающую огромными яркими неоновыми буквами поверх остальных:       Получилось ли у Саши стать достойным отцом для своей дочери?