Не теряй меня никогда

      Илья облизывает пересохшие губы и смотрит на три белых таблетки на своей ладони. Рука почему-то трясется, да и перед глазами странные точки. Тело неприятно ноет, но Яцкевич продолжает медлить. Он знает, что нужно всего лишь проглотить лекарство и станет легче: озноб прекратится, дыхание выровняется, а сердцебиение замедлится. Но Илья всю жизнь был мазохистом: желал всем угодить, растаптывая себя, заглушал боль, рвущую его на окровавленные ошметки, изматывая себя физически и психологически. Сосредотачивался на чувстве голода, недосыпа или собственной ничтожности, а иногда на боли в колене после неудачной тренировки. Это приносило непонятное удовольствие. И Яцкевич заметил это много лет назад, но осознал недавно, когда Саша во сне, сшитым с реальностью белыми нитями, выплюнул очередную ядовитую претензию. Теперь эти слова и собственные детали поведения, состыкующиеся с вычитанным с сайтов по психологии, мозолили глаз и раздражали мозг. В их дуэте всегда драматизировал Саша. Илья лишь взял это на заметку и понял, что страдать так гораздо приятнее. Особенно, когда жаловаться другим стало просто опасно.       Рома стоит напротив, прислонившись к дверному косяку. По пояс голый, в домашних штанах, держащихся на худых бедрах на честном слове. Его руки сложены на груди, а губы поджаты. Вся его поза выражает неуверенность и молчаливое недовольство. Бадриев, в отличие от Саши, никогда таблетки не выхватит, не смоет их в унитаз и не поругается по этому поводу с Ильей. Может, потому что он их и предложил, когда они только начали спать друг с другом, и теперь чувствует вину, а может, потому что повяз слишком сильно в наркобизнесе и не ощущает права выебываться на растущую зависимость Яцкевича. — Илюшка, — Ромин голос звучит неуверенным весенним ручейком, бегущим по раздолбанному асфальту в канализацию. — Может… Хотя бы перед встречей с друзьями не будешь употреблять?       Илья вскидывает голову и смотрит на Рому. Злости нет, лишь интерес и смутные сомнения. Бадриев прав: это слишком палевно. Но Илья уже чувствует, как ломает его кости, а органы превращаются в кашу. Яцкевич смутно осознает происходящее, поэтому пропускает момент, как Рома опускается на корточки перед ним. Лишь осоловело моргает, когда грубая ладонь с мозолями нежно касается его щеки. — Я не настаиваю, но ты же сам видишь, что все не очень хорошо. Они меняют тебя.       Бадриев перемещает ладонь на затылок Ильи, наклоняет его голову и соприкасается с ним лбами. В этом жесте хрупкая любовь и дрожащая на ветру забота. Илья втягивает ртом воздух жадно, наклоняется ближе и трется своим носом о Ромин. Глаза жжет непролитыми слезами, а из горла вырывается хрип. — Это же таблетки, Ром. Лекарство. Оно помогает мне. Я с ним чувствую себя живым, — слова острым стеклом режут глотку, и Яцкевичу кажется, что он вот-вот задохнется стекающей по задней стенке кровью. — Я знаю, — чужой голос надламывается, и Рома прижимает его к себе ближе. — Мне жаль.       Илья молчит, потому что знает: Бадриев не виноват. Он стал лишь легкой и быстрой ступенью в достижении желаемого. Рома барыжит давно, знает много нюансов, продавцов и расценки. У Ильи проблемы со сном, ставшим из сладкого мира грез с нежными поцелуями, ласковыми касаниями рук и крепкими объятиями самым страшным кошмаром со злыми взглядами, криками обвинений и извечным Сашиным уходом. Пока они с Ромой просто занимались сексом, никто ни к кому не привязывался. Один из них давал ласку, любовь и способ справиться с эмоциями, второй отвечал тем же. Идеально слаженный механизм, которому появление наркотиков никак не помешало.       Травку Илья попробовал почти сразу, неумело вдохнув сладковатый дым и закашлявшись. Ему не понравилось, да и об употреблении он думал с другой целью. Ему нужно было что-то больше, чем кратковременный кайф. Что-то более губительное, грозящее разрушить его до основания. Рома сразу же считал его потребность и дал нужный номер, который Яцкевич буравил взглядом последующие недели три. Решиться было сложно. Потенциальные проблемы со здоровьем пугали больше, чем возможное осуждение. Илья лишь морщился от мысли о внимании СМИ, непонимающих взглядах друзей и злом Саше.       Конечно, Ермолаев знает о происходящем больше остальных. Он в курсе о Роме и потому стабильно каждую встречу заводит об этом разговор. Илья сильно сомневается, что дело в таком повышенном интересе связано только с ним, Яцкевичем. Скорее, это раздражающая Сашкина принципиальность, которая на Илью всегда распространяется чуть больше. Илья уже привык огрызаться каждый раз и говорить, что все в порядке, потому что в рот он такую Сашкину ненужную заботу ебет. И без него тошно.       Ермолаев вообще в последнее время немного раздражает. То ли потому, что поднимает тему наркотиков каждый раз, то ли потому, что при встрече всегда что-то рассказывает о Кристиночке, своей новой девушке. Потом, пройдя эти две неприятные темы, становится легче и от Саши вновь уходить не хочется. С ним спокойно, они понимают друг друга с полуслова и полувзгляда. Связь, прошедшая с ними через года общения и молчания, отношений и расставаний, нержавеющий сталью объединяет их души. — Перестань, — морщится Илья и, напоследок сжав Ромину ладонь, встает с кровати.       Бутылка прохладной минералки стоит на подоконнике у раскрытого настежь окна. Илье бы туда выйти, но он еще не нашел действительно стоящую причину это сделать. Дрожащими пальцами откручивает крышку, кладет таблетки на язык и залпом, морщась от вкуса выдохшейся воды, допивает остатки. Голова от резкого запрокидывания назад кружится. Приходится зажмуриться. Яцкевич в этот момент отчего-то чувствует себя смертельно больным.       Наверное, отчасти так оно и есть. Илья далеко не дурак, чтобы не понимать, что его лекарство запрещено в России не просто так, что есть ряд причин для такого решения. И сейчас он проживает их на своей шкуре. У него началась зависимость. Не такая слабая, как от снотворных, ведь во время их приема, его не скручивало в узел, когда он пытался их бросить. Не такая слабая, как у Ромы от его травки, потому что тот спокойно мог не курить неделю.       Это правда его лекарство. Они повысили его работоспособность, вернули желание развиваться в диджействе — он даже поменял клуб на более элитный — и тягу делать более масштабные шоу на ютубе, вновь отойдя от формата влогов раз в месяц. А еще он похудел. Вернул, так сказать, свой прайм. Да, Илья почти перестал спать, но он впервые за последние десять с лишним лет чувствовал себя таким живым. Это незабываемое чувство, когда твой мозг настолько переполнен разной информацией и впечатлениями, что банально не успевает думать о Саше и Роме. Потому что что-то внутри болезненно скребется при имени Ермолаева, вызывая тошнотворное ощущение ловушки и обмана. Причем Рома ему действительно нравится. Нравится своей обходительностью, веселыми историями, хорошим вкусом в музыке и кино, лаской и каким-то слепым обожанием в сторону Ильи.       Иногда, в моменты, когда рассудок мутнеет до размытых силуэтов перед глазами и склизкой жвачки разума, мелькает мысль, что Яцкевичу просто нравится быть безоговорочно любимым: когда на твои косяки прикрывают глаза, нетактичное поведение прощают и позволяют абсолютно все. Это пьянит даже хуже его лекарств.       Илья вытирает влажные губы ладонью и отводит взгляд в сторону. С Ромой так можно. Его реакция более предсказуема, понятна и безопасна. Это не Саша, с которым, чтобы отстоять свою позицию или мнение, нужно выдержать зрительный контакт, удержать дрожь в голосе и быть готовым к самому непредвиденному итогу. — Ты же вот шутишь, что у тебя еще два месяца до двадцати восьми есть, чтобы умереть. Не знаю, насколько ты серьезен, но я свои двадцать семь проебал еще одиннадцать лет назад. Но думаю, тридцать восемь тоже неплохой вариант, — Илья поворачивается к Бадриеву, ловит его смущенный взгляд и продолжает. — Я хочу довести себя до ручки. До какого-то момента, когда окажусь на дне, чтобы, если появятся силы, оттолкнуться. Или, вспыхнув фениксом, переродиться. А может мне не повезет и я умру. В любом случае считай мое нынешнее состояние за подготовку к «новому мне». Без Саши, без страха осуждения общества и с желанием заняться своей головой.       Рома молча мотает головой, обнимает себя руками и тупит взгляд в пол. — Я тоже этап? Ты не подумай, я иллюзий не питаю. Просто, — Бадриев морщится, дергает головой и непослушные светлые пряди лезут в глаза. — С тобой слишком хорошо. И я эгоистично не хочу тебя терять. — Нет, не думаю, — задумчиво тянет Илья, прислушиваясь к своим ощущениям. — Я хочу быть мимолетным этапом в твоей жизни, чтобы, если не выгорит, ты не расстраивался. Но в моей ты маяк. Да, возможно я разобьюсь о скалы, так и не доплыв до тебя, но ты не думай, что на эти скалы я бы не напоролся самостоятельно. Даже могу больше сказать. Я подсознательно их сам ищу. — Я понимаю. Ты же был идеален для того, чтобы подсадить тебя. Просто вдруг ты умрешь… Это же я виноват буду, — Рома горбится и закрывает ладонью глаза.       Илья подходит медленно, ласково притягивает к себе и обнимает крепко. Упирается подбородком в чужую макушку и начинает покачиваться на месте. Гладит Ромкину спину с выступающими позвонками и расслабленно прикрывает глаза. Тема разговора тяжелая, но это не шахматная партия с Ермолаевым, а слабое барахтанье в вязком болоте. — Это был бизнес, Ром. Ничего более. Держи это в голове, — Илья целует Бадриева в висок, очерчивает кончиками пальцев скулы и оставляет ладони на щеках. — Поедешь со мной к ребятам? — Да. Почему бы и нет?       Рома улыбается слабо и вымученно, сжимает пальцы Ильи в своих. Бадриеву известно, что о наркотиках знает только Саша и что информация о курении травы не так страшна. Те же Влад и Костя занимались тем же самым по молодости. Но вот если всплывет, что Рома толкает дурь, будет хуже. Илья знает себя слишком хорошо, чтобы понимать: он спасует и вряд ли решится прикрывать любимого ценой собственной шкуры. Потому что сам не чист. Если Леше выписывают рецепты на разрешенные государством препараты врачи, к которым он ходит в обход системы, то Илья назначил лечение себе сам. Лекарством, чьи продажи в России так-то нелегальны. Это о чем-то да говорит.       Яцкевич не глупый и прекрасно понимает причинно-следственные связи. Просто прикрываться «использованием лекарства» — в тех же Штатах этот препарат до сих пор прописывают больным — проще. Не столько чтобы успокоить совесть, выбелить себя перед обществом и сделать вид, что все под контролем, сколько чтобы приглушить тошнотворный страх, ощущение конца и осознание, что бросить по щелчку пальцев в этот раз не получится. — У тебя зрачки расширены, — Рома выдыхает прямо в губы. — Скажу, что на антидепрессантах, — хмыкает Илья, прежде чем податься вперед и мимолетно коснуться чужих обветренных губ. — Твой психолог докопается, — в голосе Ромы скользит ядовитая неприязнь, тут же змеей спрятавшаяся в опавшей листве золотистого веселья. — Он будет занят своей Кристиночкой.       Илья раздраженно фыркает и делает шаг назад. Иногда ему кажется, что их с Ромой любовь была построена на грызущем одиночестве, желании сбежать в лживую эйфорию и беспричинной неприязни к Ермолаеву. — Я пойду прогрею машину. Жду тебя внизу.       Илья проходит мимо, старается не задеть Бадриева плечом, а ласково мазнуть кончиками пальцев по запястью. Хватает с вешалки куртку, которая висит на нем мешком. Искать старую или покупать новую не хочет. Он еще не решил есть ли смысл, если его может не стать к следующему межсезонью. Надевает кроссовки, хватает сумку через плечо и выходит из квартиры так и не оглянувшись назад, как делает обычно. Не знает причина в том, что они с Ромой вновь встретятся через пять-десять минут или в нервозности перед знакомством Бадриева с друзьями.       Улица встречает мерзким холодным ветром и косым мелким дождем. Спасибо, что не снегом, привычным для начала ноября. Яцкевич натягивает капюшон на лицо и ускоряет шаг. Есть некая романтика и ирония в том, что с очередным своим парнем он ютится в маленькой брежневке типичного спального района Москвы. На фоне унылых серых домов его дорогая машина выделяется и привлекает внимание стайки школьников, уныло плетущихся домой после уроков. Илья опускает голову ниже, чтобы не узнали, и ныряет в теплый салон.       С Ромой он встречается уже два месяца, трахается около пяти, а принимает «лекарство» чуть больше месяца. Когда Илья первый раз появился на пороге дома в измененном сознании, Рома поджал губы и грубо спросил, что тот принял. Илья честно ответил. Бадриев сморщился, прочитал лекцию о побочках и способах самостоятельной помощи при передозах и больше эту тему не поднимал. Илья был благодарен за это. Всю жизнь искал контроль и крепко держащую его руку, а долгожданное спокойствие обрел рядом с человеком, который лишь внимательно следил за его выходками и не пытался отговорить от них. Парадокс.       Илья вздрагивает от постукивания костяшек по окну автомобиля. Слишком глубоко задумался. Молча открывает пассажирскую дверь и цепко осматривает Рому. Отросшие почти до талии волосы заплетены в небрежную косу, свободная рубаха и джинсы. В покрасневших от холода пальцах держит лямку серого потертого рюкзака и старую теплую куртку Яцкевича, которую тот отдал Роме пару недель назад. — Я ненадолго с тобой. Мне в девять надо быть на точке, — поясняет Бадриев и тут же тянется к печке. Греет озябшие руки. — Будь осторожен, — бросает привычное напутствие Яцкевич, не интересуясь деталями, и выезжает с парковки.       Едут молча под приглушенную электронику. Рома дремлет, пока Илья старается дышать ровно и не накручивать себя. Под таблетками немного смазывается контур дорог и плывет ощущение пространства, но Илья научился с этим справляться. Мыслей об их внезапном романтическом соединении с Сашей нет. Почти нет. Они как назойливые комары над ухом в свежую июльскую ночь. Без них замечательно, а поймать и убить их невозможно. Яцкевич прокручивает варианты скорее по привычке, нежели действительно этого хочет. Он не чувствует ничего от блеклой картинки Сашиной улыбки перед глазами. От глупых образов нелепого разговора по душам, где они признаются друг другу, что им никто больше не нужен, кроме них самих. Илья скрипит зубами и хочет пустить себе пулю в висок. Ему стыдно перед Ромой за такие мысли, но он успокаивает себя тем, что все нормально, пока он ничего не чувствует. Проблема лишь в том, что в последнее время все его чувства притуплены. Они припорошены пеплом его сгоревшей больной любви к Ермолаеву, сквозь который прорастают крохотные ростки надежд на счастливое будущее с Ромой.       Парадеевы живут в элитном ЖК недалеко от офиса и всего в получасе езды от новой квартиры Ильи. Ну как новой. Он просто переехал к Роме с одной съемной квартиры на другую. Та, в которой Яцкевич жил когда-то с Каролиной все еще в его собственности и теперь служит складом всякого реквизита его друзей. В основном ею пользуются Андрей и Саша Парадеевич, до сих пор развивающие и вкладывающие огромные деньги в свои ютуб-каналы.       Бадриев трет глаза и сонно оглядывается, пока Илья паркуется. — Дети будут? — хрипло интересуется Рома. — Нет. Алеша у бабушки. Заболел. Поэтому сегодня без остальных.       Илья подмечает, как расслабляются чужие плечи, и понимающе улыбается. Без Каролины под боком, молча мечтающей о детях, и Саши, открыто говорящем об этом, стало проще признаться самому себе, что никогда он их и не хотел. Может для статуса и поддержания образа в глазах общества, да, но от мысли искренне отдаться процессу воспитания ребенка его всегда передергивало. С Ромой на эту тему они открыто не разговаривали, но одно было понятно: им обоим это не нужно. И в этом нежелании не было мест оправданиям и натягиваниям совы на глобус. Оно просто существует и приятно греет Илью изнутри. — Сегодня в принципе не все, — Яцкевич хлопает дверцей автомобиля и взглядом следит за Ромой, так и не надевшим на улице куртку. Закатывает глаза, показывая недовольство, но ничего не говорит. Бадриев сам себе на уме, да и спорить Илья никогда не любил. Лишь показывает рукой в какую сторону идти и продолжает. — Андрей с Ирой и Саша с Кристиной. Скорее всего поболтаем и фильм включим. Не думаю, что надолго.       Рома кивает, чуть морщась, и косится на Илью. — Ты с ней виделся? — вопрос, сопровождавшийся писком домофона, звучит обыденно, как просьба купить молока для утреннего кофе. — Нет. Знаю лишь, что она чей-то менеджер, — Яцкевич придерживает Роме дверь и прислушивается к себе.       Он чувствует глухое недовольство от ее присутствия в их компании, заплесневелую, прошедшую через года обиду, что именно ей досталась та игрушка, о которой он мечтал когда-то давно, и гудящее раздражение на самого себя за мысли о Саше и извечные сравнения.       В лифте Илья считает секунды до нужного тринадцатого этажа. Створки лифта все же разъезжаются и показывают светлый коридор с парой перегоревших ламп под самым потолком. Знакомая дверь с трехзначным номером чуть приоткрыта и готова принять гостей. Яцкевич напоследок сжимает ладонь Ромы и выходит из лифта.       Легкие сжимаются, сердце ускоряет свой ход, а футболка начинает противно липнуть к спине. Привычное тошнотворное волнение, от которого плывет перед глазами и гудит в ушах. Илья совсем немного переживает, не в силах остановиться от калейдоскопа тревожных сценариев развития вечера. Ладони мерзко потеют, а плечи опускаются вниз, словно непонятный груз тянет их к земле. Он сжимает дверную ручку до побелевших костяшек, прежде чем потянуть дверь на себя и все же переступить порог.       В квартире непривычно шумно. Парадеев встречает их с улыбкой, ласковым похлопыванием по плечу и заинтересованным взглядом на спутника своего давнего друга. Рома держится зажато первые полчаса, а потом, заняв на диване место рядом с Ильей, расслабляется. Поддерживает дружескую беседу, пытается шутить и ловко отбивает все каверзные вопросы. Рассказывает о себе мало и врет, что работает в кофейне. Это обсуждалось с Яцкевичем, поэтому тот согласно кивает в нужные моменты и старается отвлечься от дребезжащих голову мыслей.       Он задумывается над тем, почему его парень не рассказывает ему о прошлом. Илья лишь слышал что-то про его мать, но даже не знает жива ли она. Он не уверен, что знает родной город Ромы и сколько этапов образования тот прошел. Есть ли у него сестры или братья? А как закончились те школьные отношения, о которых Бадриев упомянул мельком в начале сентября? Есть ли у него настоящие друзья, как у Ильи, или только сомнительные знакомые и приятели, такие же барыги как он?       Это мысли тревожат и волнуют, заставляют задыхаться и смотреть блестящими от слез глазами на плывущую действительность. Это не Илья плохой партнер, это просто у них такие отношения, верно ведь? Рома ведь знает про жизнь Яцкевича чуть больше, потому что это можно найти в открытом доступе. А про Сашу… Ну, так сложилось, да и Илья не расписывал же все в красках.       Илья чувствует себя ничтожным. Его сознание дрейфует на пустой льдине где-то в открытом океане потерянной жизни и возможностей. Тошнота и головокружение усиливаются, и даже думать о Кристине становится приятней.       Все происходящее — цирковое представление, где он ребенок-неудачник, выбранный из зрительского зала, чтобы над ним поиздевались. Саша сидит немного сбоку, и спасибо, что не перед Ромой, но Кристина прямо перед Яцкевичем. Белые, идеально выглаженные брюки и какой-то топ с модной посадкой. Илья видел похожий на Каролине на одной из недавних публикаций Ани. У нее черные волосы по плечи, идеальная осанка и большие карие глаза, сглаживающие углы строгости.       Ермолаев рядом с ней выглядит как бездомный, которого она приютила по дороге с работы. Небритый, с привычно грязной головой и в рванных, явно не по задумке дизайнера, джинсах. Они смотрятся странно-органично. Чувствуется, что Кристине просто неловко, поэтому она жмется к Саше, который успокаивающе обнимает ее за талию. Он нежен с ней в прикосновениях, взглядах, улыбках и сокращении «Крисси». Илья не видит потенциала в их отношениях, так же, как и в своих с Ромой. Интересно, у Саши эти отношение тоже переправа перед полностью новым этапом жизни или у них одинаковые ценности и желания? Илья сильно сомневается во втором, потому что в Кристине чувствуется что-то цепко-опасное. Наверное, развивайся Саша в каком-нибудь бизнесе, а не уедь в деревню, то они стали бы смертоносной для многих парой.       На Илью Кристина смотрит с некой неприязнью, Саша с интересом, Андрей и Кая с беспокойством, пока Парадеев исчез в соседней комнате со звонком по рабочему вопросу, а Ира увлеклась разговором с Ромой о танцах. Яцкевич чувствует, что он вот-вот блеванет от нервов и ему нужна короткая передышка. Он ласково сжимает пальцы Бадриева, проводит большим по запястью в успокаивающем жесте и неловко встает. — Я сейчас, — сконфуженно бормочет Илья и, низко опустив голову, направляется в коридор.       От внимательных взглядов возникает неприятная ассоциация с тем, как отпрашиваешься в туалет на уроке, а потом стыдно выходить, потому что на тебя смотрят.       Кухонное окно оказывается спасением. Илья упирается лбом в оконную раму и делает глубокие вдохи. Становится чуть легче, тошнота уходит, оставляя мозг перемолотой кашей в звенящей от напряжения черепушке. Яцкевич почти готов вернуться в гостиную ко всем, но за спиной раздаются шаги, которые он мгновенно узнает, и тихий щелчок двери. Илья напрягается. Мышцы словно окаменели, а органы прекратили свою работу, решив убить Яцкевича самостоятельно, пока это не сделал вошедший человек. — Ну и к чему этот цирк?       Сашин голос тихий, впивающийся в кожу колючками ежевики. Его взгляд — хирургический нож, делающий операцию на открытом сердце. Он — хозяин ситуации. Дрессировщик, загнавший непослушное животное в угол клетки. Илье хочется осклабиться и зашипеть, выгнуть спину дугой и выцарапать холодные серые глаза. — Какой цирк? — Яцкевич хочет звучать деланно-равнодушно или по-дружески просто, но получается опасный лед. Неправильный шаг и провалишься в темную воду, только и ждущую того, чтобы забрать чью-то жизнь. — Как и обещал: ни слова про Рому, — имя Бадриева ядовитой змеей соскальзывает с Сашиных уст и шлепается на пол. Ермолаев прислоняется спиной к двери, блокирует проход, и Илье хочется взвыть раненым зверем. — Но ты посмотри на себя. Это прозвучит ужасно, но я надеюсь, что это вернулось твое РПП, а не действие наркоты.       В Сашиных словах недовольство мешается с заботой. Ермолаев и сам не рад начинать этот разговор, но не может. Они же с Ильей друзья. И это дружеское волнение за близкого человека. Побрал бы черт Сашу и эту его пресловутую привычку лезть не в свое дело. Илья прикрывает глаза, глотает желание разрыдаться и попросить Сашу вернуть все, как было давным-давно несмотря на то, что обоим это уже не нужно, и считает до десяти. … Восемь, девять, десять.       Что-то взрывается яркой вспышкой в сознании Яцкевича. Саша догадывается. Панический страх оказаться полумертвой рыбой на разделочной доске Ермолаева приковывает к месту, сжимает сердце в тиски и жжет глаза непролитыми слезами. Ладони сами по себе сжимаются и разжимаются в кулаки, пока губы пытаются поймать немного кислорода, чтобы мозг сгенерировал хоть что-то. Нужно сыграть какую-то эмоцию, сказать любой бред лишь бы Саша отъебался и перестал душить заботой. Илья сам хочет потонуть, но почему тогда Ермолаев держит его за шкирку, хотя божился, что делать этого не будет? — О чем ты? — хрипит Илья, стараясь сложить брови растерянным домиком, но получается плохо. — Ты похудел, зрачки большие. И, когда в последний раз виделись, ты был очень дерганным. Как будто здесь и не здесь одновременно. Постоянно терялся в происходящем и в разговорах. Что-то происходит, Илья.       Яцкевич старается держаться ровно, хотя голова кружится, а в ушах шумит. Он хмурится, пытаясь вспомнить, о чем говорит Саша, но в последнее время в голове каша: одно событие мешается с другим, даты плывут и сменяются как-то неправильно, а диалоги с кем-то и обычные жизненные моменты выпадают из памяти. Илья впервые так сильно чувствует липкий страх от того, что делает со своей жизнью. Не равнодушие, раздражение и глухое смирение, а ужас. Яцкевич старается дышать, пока заплесневевшие опоры его внутреннего состояния рушатся и погребают его под своими завалами.       Сашин голос ласковый и тихий, походка мягкая и медленная. Он разговаривает с Яцкевичем, как с умалишенным, и, возможно, так и есть. Илья прижимает дрожащие пальцы к вискам, горбится и задыхается. — Это… Это побочки от лекарства, — бормочет Яцкевич больную правду.       Он жмурится до мелких цветных точек, когда Ермолаев касается его плеча, а в голове крутится набатом глухая мольба, чтобы сюда кто-нибудь зашел — желательно Рома — и прекратил эти Сашины игры с больным разумом Ильи. Яцкевич хочет, чтобы Саша перестал давить на водяную мозоль и дал ей спокойно загноиться или зажить. Хочет, чтобы Ермолаев оставил его в покое несмотря на то, что когда-то давно мечтал о спасении в его руках. — Что за лекарство? — Сашин шепот у уха давит на череп каменными блоками и грозит превратить мозг в кашицу. — Антидепрессанты, — скулит Илья, прежде чем первый всхлип срывается с его губ.       Он закрывает лицо руками, чувствуя себя раздавленным. Плечи трясутся, и Илье бы начать переживать о том, что Саша опасно близок к правде, или о том, что между ними произошло, но нет.       Почему таблетки не дали такого эффекта как обычно? Ему нужно снова повысить дозу? Не станет ли тогда следующий раз роковым? — Ладно, извини, — смущенно бормочет Саша, обняв Илью рукой за плечи и прижав к себе.       И вот он снова мягкий, добрый и знакомый Сашенька, который поддержит и поможет. В чьих руках Илья чувствует себя безопасно и о чьих губах столько лет мечтал. Только теперь почему-то Яцкевичу становится жизненно важно осторожно выпутаться из чужих рук, растереть по покрасневшим щекам слезы и гордо шмыгнуть носом. — Я правда думал, что ты подсел. Слишком много признаков, но если это правда из-за антидепрессантов, то поменяй их, — Ермолаев остается на месте, лишь складывает руки на груди так, словно закрывается от собеседника. Так, словно ему неловко рядом с Ильей. — Спасибо за заботу, Саш. Если стану наркоманом, обязательно скажу тебе первым, — Илья старается говорить спокойно и безэмоционально, но получается жалко и ядовито. Прям как тогда, более десяти лет назад во время их ссор.       Он огибает Сашу по дуге, дергает дверную ручку и быстро идет в ванную. Нужно смыть предательскую красноту глаз, щек и носа. Руки трясутся, а смотреть на свое отражение почему-то страшно. Да, после расставания с Сашей у него начались проблемы с компульсивными перееданиями и попытками исправить их последствия путем голодовки. Почти весь скинутый за тот последний год их отношений вес вернулся. Работа со специалистами и строгая Каролина рядом помогли сбросить половину от наеденного, а потом Илья сократил свое присутствие в медиа-поле и стало полегче. Давление чужих мнений и подсознательное соревнование с Кирой за Сашу спало с его плеч и позволило немного проветрить разум. С годами свыкся с собственной неидеальной внешностью, и лишь мысли время от времени дрелью сверлили череп. Они были страшными, но не такими сильными, как Саша в его голове, поэтому Яцкевич успешно справлялся. Сейчас же он давно не взвешивается, все еще не любит общие фотографии с собой, забросил спорт с месяц назад, как и питание. Просто забыл о нем. Когда перегруженный, уставший мозг погружается в хаос «лекарств», такое происходит. Да, одежда стала висеть, но Яцкевичу было как-то все равно. В последнее время это не то, чем занят его воспаленный мозг.       Илья поднимает взгляд и понимает, что Саша был прав. Выжженные светло-карие глаза, темно-синие круги под глазами, россыпь родинок на лице, впалые щеки и недельная щетина. Яцкевич удивленно приподнимает бровь и оттягивает левую щеку двумя пальцами. Это выглядит комично, как в мультиках, и губы Ильи дергаются в истерической улыбке. Какое, оказывается, приятное дополнение от его лекарств. Сейчас он выглядит даже более тощим, чем в проклятом двадцать пятом. Нужно будет потом спросить Рому, есть ли дома весы. Саша заинтересовал его, ткнув в то, на что Илья привык внимания не обращать.       Любопытство поднимает свою голову, сонно щурится и ворочается нехорошими мыслями. Илья чувствует себя странно воодушевленным, когда выскакивает из ванны и чуть не натыкается на Рому. — Все хорошо? — ласково спрашивает Бадриев, нежно сжав локоть Ильи.       Яцкевич кивает болванчик, улыбается совсем по-глупому и тянется к чужим губам за быстрым поцелуем. — Поехали? Подвезу тебя.       Радостью внезапной находки с друзьями почему-то делиться совсем не хочется. Особенно с Сашей, докопавшегося до него как раз из-за этого. Ермолаева в принципе видеть не хочется. Только теперь, чтобы защитить свой шаткий, грязный и совсем неправильный мирок от чужих осуждающих взглядов и воодушевляющих искусственных слов. — Все хорошо? — Рома не уточняет, а предлагает рассказать. Дает пространство. Это всегда подкупает Яцкевича, поэтому тот закусывает губу и честно отвечает: — Нет. Саша доебался, но это не так важно. Меня больше волнует то, что мы так мало друг о друге знаем.       Между ними мягкая нежность, цветочный аромат надежды и любви. Илье хочется прижаться ближе, обнять Рому и слиться воедино. Эта любовь и хрупкое обожание греет замерзшие кости и замершее сердце. Бадриев нежно улыбается и целует в нос. — Я тогда к полуночи вернусь и поговорим?       Илья согласно кивает. Рому ждать отчего-то не так сложно и страшно, как Сашу.       Друзьям Бадриев понравился, и это было важнее. Они позвали их присоединиться к ним в следующий раз, что тронуло Яцкевича и нарисовало Роме неловкую улыбку. Лишь Ермолаев проводил их хмурым, тяжелым взглядом, но Илье было плевать. Саша обязательно встретит его во снах и погрузит его разум в очередной раз в самый страшный кошмар, а пока можно доехать до указанной Ромой промзоны, болтая обо всем, в приятном ожидании искреннего разговора вечером.

***

      У Саши глаза — теплое беспокойное море. Синяя-синяя радужка слабыми волнами старается потопить расширившийся в экстазе зрачок. Илья, кажется, тоже вот-вот разобьется о скалы чужой похоти и пропадет без шанса на спасение. «Это все сон», — пульсирует навязчивая мысль в воспаленном мозгу. Дыхание сбивается, когда паника накрывает с головой. Яцкевич с трудом осознает, где находится. Комната вокруг расплывается в одно песочно-коричневое пятно, пока тело под ним до невозможного горячее.       Илья наклоняется ниже, касается Сашиных сухих губ. Поцелуй получается жадным, голодным. Они кусают друг друга в борьбе за первенство, царапают плечи и спину партнера в кровь. Страсть, граничащая с ледяной ненавистью. Илья сжимает чужое бедро до красных отметин на бледной коже и увеличивает темп. Между ними грубость, злость и обида. Они разъедают мозг соляной кислотой, уничтожают последние нейронные связи, отвечающие за контроль, нежность и любовь. Остается лишь яркая ненависть, ядовитым цветком испускающая дурманящий их обоих аромат.       Как Илья вообще оказался здесь, рядом с Сашей? Почему от Ермолаева пахнет чем-то сладким и пряным, а не привычной смесью ванили и табака? Да и ощущается он в руках как-то по странному тонко и щупло, с выпирающими костями и длинными, лезущими в рот волосам.       Может Илья обдолбался и это вообще не Саша?       Эта мысль скользит дымным шлейфом и исчезает под пеленой возбуждения. Яцкевич скользит ладонью выше, сжимает в пальцах левый сосок и припадает губами к кадыку. С чужих губ срывается глухой стон, а пятки давят на поясницу сильнее, побуждая двигаться еще быстрее. Илья оставляет засос, скользит языком по ключице и не понимает, чего ему не хватает для получения оргазма, если все для этого есть.       Следующая мысль простреливает сознание молнией. Саша же любит удушения, верно? Может, это то, чего так не хватает Яцкевичу? Доставить партнеру удовольствие в том, что он любит больше всего? Илья облизывает пересохшие губы, замирает на секунду и тянется к его горлу. Оно ощущается тоньше, чем помнит его ладонь, но Яцкевичу плевать. Сознание плывет настолько сильно, что еще немного и все содержимое его желудка окажется где-то рядом. Илье сложно рассчитать с какой силой он сжимает Сашино горло, но, когда чужое тело судорожно выгибается и впивается пальцами в руку Яцкевича, оргазм будоражащей вспышкой проносится по сознанию и сокращает мышцы.       Яцкевич с трудом понимает, что Саша расцарапал ему запястье от нехватки кислорода, поэтому отпускает его горло и скользит ниже. Очерчивает пальцами грудь, впалый живот, сжимает член ладонью и доводит парой движений до оргазма.       Голова раскалывается, а тело ломает, стоит ему опуститься на кровать, пока человек рядом судорожно откашливается. — Блять, Илья, ты меня чуть не придушил.       Яцкевич жмурится и прикладывает пальцы к вискам, раскалывающимся от до боли знакомого голоса, пропитанного недовольством. Грязные, мокрые простыни липнут к телу, пока морозный воздух гуляет по их разгоряченным телам. Что-то не так. Он не мог трахать Сашу, пока тот отдыхает где-то в Италии со своей Кристиночкой. Туман медленно тает, показывая начерченную блеклыми штрихами реальность. — Прости, — хрипит Илья. Пересохшее горло режет от нехватки влаги, а губы трескаются и окрашиваются металлической солью. — Я, кажется, слишком…       Он делает непонятный пас рукой и старается открыть глаза. Уличные фонари, пятнами гуляющие по комнате, режут глаза. Хочется обратно зажмуриться и желательно сдохнуть. Эйфория и возбуждение медленно покидают его тело, освобождая место для глухих, тяжело ворочающихся в хрупком черепе мыслей.       Он смотрел не в васильково-синие Сашины глаза, потому что у того они всегда были холодного серо-голубого оттенка. Это были травянисто-земельные глаза и игра света и разума. Пахнет в комнате не любимыми Сашиными духами, а кофе с корицей из стоящей на столе кружки и горелой сладостью выкуренной травы. Рядом лежит не Саша, а Рома. И с Бадриевым Яцкевичу никогда так не срывало тормоза, чтобы грубо и болезненно, как любил Ермолаев. С Ромой в сексе была золотая середина, а теперь Илья ее стер, переступив тонкую грань, которую ему могут не простить. Вина затапливает разум штормовой волной, и он жадно хватает воздух губами, пока в глазах собираются жалкие слезы. Мало того, что сделал любимому человеку больно, так еще и представил вместо него Сашу. Он предал Бадриева, а тот так этого и не понял.       Яцкевич хочет повернуться к Роме, успокоить и обнять его, признаться в любви и прижаться в поисках спокойствия. Что угодно лишь бы развеять пугающий Сашин образ, все еще маячащий перед внутренним взором. Но пока мозг лихорадочно старается сгенерировать извинения и, на всякий случай, оправдания, Бадриев опережает. Нависает над Ильей растрепанный и зацелованный с отпечатком ладони Яцкевича на своей шее, ласково очерчивает пальцами его щеку и заглядывает в глаза с щемящей сердце тревогой. — А я говорил, что не стоит после твоих таблеток курить траву.       Илья фыркает, закатывая глаза. Он старательно игнорирует колотящееся в груди сердце. Паника течет по венам, пока липкий страх парализует дыхание. С каждым днем его зависимость обостряется, становится навязчивым образом, вытеснившим из головы мысли о Саше. Если он без веществ, то в теле появляется ломота и раздражение ощущается почти физическим, колющим кожу сотней мелкий игл. С таблетками становится спокойно, ведь теперь нет той разгоняющий в стороны мысли гиперактивности, которая выжигала разум желанием быть везде и сразу. — Ага, пора бросать, — Илья старается рассмеяться, нежно пробегая пальцами по Роминому плечу.       Эта мысль единственная правильная за сегодня. Она холодит внутренние органы и пугает своей болью. Если ему начинает мерещиться Саша, то это не очень хорошо, верно? Значит пора прощаться со сладким мимолетным кайфом и снова окунаться в поглощающую извечную пустоту. Илья этого не хочет, но понимает, что пора. Только на сколько хватит его стремления и ужаса от произошедшего? А что, если это просто новый способ увидеться с Сашей? Быть с ним?       Он морщится, моргает и старается отвлечься, пока разговор не перешел в пугающе серьезное русло. Пока они с Ромой не превратились в них с Сашей, ссорящимися из-за того, что Илья не очень хочет делать.       Яцкевич зарывается пальцами в мягкие Ромины волосы и аккуратно притягивает его к себе, чтобы разделить успокаивающий поцелуй. Илья старается игнорировать растущее в груди темное и совершенно неправильное торжество. Сейчас есть только он и Рома. И никакого Саши рядом.

***

      Илья буравит взглядом экран ноутбука, кажется, последние минут двадцать. Буквы отказываются складываться в слова, а слова в предложения. Он перечитывает одну и ту же строчку, наверное, раз в тридцатый. Возможно, стоит уже отложить сценарий нового ролика Андрея, отправленного ему с просьбой просмотреть и, может, что-то исправить, на завтра, сходить в душ и попробовать поспать.       Яцкевич сонно трет глаза и пытается вспомнить, когда вообще нормально спал последний раз. Вроде бы около трех суток назад, когда случайно отрубился во время совместного с Ромой просмотра фильма. Нормально, не самый долгий период без сна. В прошлом месяце он вообще установил новый личный рекорд длиною в пять дней. Илья морщится, чувствуя клокочущее иглами под кожей раздражение на самого себя.       В последний месяц его состояние сильно ухудшилось. Бессонница стала липкой жвачкой, на которую налипли раздражительность, проблемы с аппетитом — Илью девяносто процентов времени тошнило от одного взгляда на еду — и памятью, нехарактерные для Яцкевича вспышки агрессии — один раз он чуть не наорал на продавца за пробившийся случайно товар без скидки, но вовремя сдержался. Илью это беспокоит ровно до того момента, пока внутренние органы не начинает скручивать в узел без лекарства так сильно, что сгибает пополам. Хотя теперь называть таблетки таковыми язык у Яцкевича не поворачивался.       Теперь Илью можно смело считать наркоманом, которому нет дела ни до чего, кроме собственной зависимости. Положительные действия таблеток прошли, оставив лишь негативные последствия, острую зависимость и желание вздернуться на ближайшей люстре. Интересно, она вообще способна выдерживать вес взрослого тридцати восьмилетнего мужчины? Хотя Илья, судя по острым скулам в зеркале и торчащим ребрам, теперь весом был скорее, как подросток.       Яцкевич тяжело вздыхает и нажимает кнопку выключения. Пора перестать об этом думать. Хватит. «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих», верно? Илья бы тогда с радостью нашел веревку и тяжелый камень, чтобы привязать его к своей шее и не всплывать больше никогда. Его друзья косятся на него и шепотом предлагают помощь, пока люди в интернете гадают, почему же Илья Эксайл окончательно пропал со всех радаров.       На самом деле все было очень просто.       Илья бездумно крутит в руках пустой блистер и ждет. Ждет, уперевшись взглядом в поцарапанную крышку ноутбука. Ждет, когда в ночной тишине, разрезаемой лишь редким шумом автомобилей за окном, раздастся знакомый до боли в давно уже беспорядочно бьющемся сердце голос. — Привет, Илюш.       Губы Яцкевича дергаются в слабой улыбке. Зрение противно смазывается, когда он поднимает голову слишком резко. Глухие удары сердца переплетаются с писком в ушах в мерзкую какофонию, и Илья ненавидит то, до чего доводит себя ради встреч с Сашей. Ермолаеву-то все нипочем. Он свежий и бодрый, с привычной нежной насмешливостью смотрящий на Илью. Яцкевич чувствует себя подростком, в тайне от родителей сбежавшим к понравившемуся парню из параллели. Это стыдно, запретно и прекрасно. — Привет, — шепчет Илья, прикрывая ладонями пылающие от смущения щеки.       Молчание накрывает их мягким пуховым одеялом. Яцкевич щурится в попытке рассмотреть Сашу детальнее, но терпит крах. Тот всегда выбирает самые темные уголки Роминой квартиры, когда приходит проведать Илью. Это их негласное правило, которое нарушать никто из них не решается. — Чего нового? — выдавливает Илья дрожащим голосом. Внутри него — шкаф со стеклянной посудой, который вот-вот рухнет и изрежет его внутренности острыми осколками. — С Кристиной к ее родителям ездили. Завтра Кира привезет Лизу на февральские каникулы. Все как обычно, — Сашин голос напоминает шепота ветра, случайно ворвавшегося в кухню через форточку, а мягкое прикосновение пальцев к запястью Ильи — касание пухового пера хищной птицы. Оно невесомое, едва ощутимое и пустившее столп мурашек вниз по позвоночнику. — Только безумно соскучился по тебе. — Саш, — Илья вновь не может выдержать мягкую голубизну безоблачного неба в чужих радужках и опускает взгляд на их соприкасающиеся пальцами руки. — Мы же виделись недавно. Кажется, в прошлую субботу?       Обычная посиделка друзей, на которую Парадеев вытащил Илью чуть ли не силком, потому что тому сложно уже без таблеток. Да и играть себя прежнего, еще не искореженного зависимостью, невыносимо. Яцкевич каждый раз чувствовал себя волком, натягивающим на свою окровавленную серую шкуру невинную овечью. Илье хочется огрызаться на каждое взволнованное слово, психовать на каждый внимательный взгляд и хлопать дверьми перед уходом, словно он типичный подросток из дешевых сериалов по телевизору. Но так нельзя. Они все теперь взрослые, обремененные семьями и работой люди, поэтому нужно высиживать хотя бы половину с пришитой на лице улыбкой и стараться думать не только о дозе.       Саша на таких встречах холоден. Он лишь улыбается, садится рядом с Данилой и пускает обидные шуточки. После каждой из них Илья скрипит зубами, считает до десяти и крутит в голове повторяющейся мелодией одну простую истину: Саша всегда так относится к друзьям. Саша теперь и его друг. Между ними отношения, расставание, годы молчания и прошедшая болезненная близость попытки восстановить общения.       Илья в принципе теперь почти ни с кем не общается. Ему это не надо. На дружбу нужны силы, которых у него нет. Ее необходимо поддерживать ответными сообщениями и искренним интересом. Яцкевичу же важнее довести себя в очередной раз до грани и постараться не испугать этим Бадриева, который с молчаливым пониманием терпит его заскоки, ненавязчиво удаляясь. — Ты же знаешь, что это не то, — Ермолаев улыбается так ласково, что сердце Ильи идет трещинами и кровоточит, пока в глазах блестят дешевыми бусинами слезы. — Я же не могу рассказать при всех, как сильно я тебя люблю. Как хочется мне тебя поцеловать и обнимать. Как хочется находиться с тобой каждую минуту своей жизни. Как хочется уйти от Кристины к тебе и забыть навсегда и о ней, и о Кире.       Илья смаргивает растерянные слезы и зажимает рот ладонью, чтобы не всхлипнуть слишком громко. От этих слов, которые он подсознательно ждал вечность, очень больно. Они вонзаются в сердце шипами терновника, обвивают горло лозой вьюнка и прорастают одуванчиками в легких. Илье так хочется, чтобы это было правдой. Яцкевич горбится изломанным камнем, прячет лицо в ладонях и просто старается дышать. — Ну же, Илюш, не надо плакать, — Сашин голос мягко шуршит над правым ухом, а руки, кажется, вот-вот обовьют его плечи мягкой шалью. — Ты у меня молодец. Столько всего делаешь. Так сильно пострадал из-за меня, дурака, который не заметил вовремя, что тебе нужна помощь, не надавил, чтобы ты рассказал мне обо всем.       Сашины руки мягким ветром ерошат волосы, гладят по щекам. Губы бархатом скользят по вискам и шее. Илья же скручивается в смертельной агонии. Ему бы умереть под этими ласками и словами. Забыться в них навечно, раствориться и никогда больше ни о чем не думать.       Когда Сашино прикосновение ощущается непривычно теплым, Яцкевич с трудом отрывается от влажных соленых ладоней и поднимает мутный взгляд на фигуру рядом. — Илья…       В голосе Бадриева боль воткнутых в живую плоть ножей. Во взгляде окроплённая кровью жухлая трава. Илья мажет взглядом по уставшему лицу со следами подушки на щеке и понимает, что снова подвел. Попытался заменить Сашу кем-то другим. Перепрограммировать себя на Рому, чтобы по итогу его система с крахом полетела и начала выдавать баги.       Яцкевич безвольной куклой падает в чужие руки, уткнувшись макушкой в живот. Ромины пальцы дрожат, когда зарываются в беспорядочно отросшие волосы Ильи. Путаются в них ветками, царапают кожу и так сильно отличаются от Ермолаевских. Как жаль, что, чтобы получить от того призрачную ласку, нужно ходить по лезвию. Увеличивать дозу и надеяться, что этот передоз не станет смертельным. Хотя Илья ни то чтобы расстроился. Ведь тогда бы это бы означало конец. Конец его страданиям и вялым попыткам сделать свою никому не всравшуюся жизнь лучше. — Ты правда меня любишь? — хрипло, сквозь рыдания интересуется Яцкевич, комкая в пальцах чужую растянутую майку.       Рома молчит, и Илья все понимает. Это конец. Очередной конец в его жизни. От этого горько и плохо. Но желания встать, исправиться и бороться за счастье с человеком, при виде которого сердце все еще сбивается с ритма, а губы ползут в неловкой улыбке вверх, нет. Илья устал. Илья погряз в своем болоте. Илья не хочет из него вылезать, а хочет стать его разлагающейся частью.       Илью, на самом деле, наверное, все устраивает. — Я соберу вещи с утра, — обещает Илья и отрывается от чужого теплого тела. Он кожей ощущает внимательный Сашин взгляд из-за угла, тянущий его на дно, и от этого становится стыдно. — Это оказалось очень сложно, Иль. Я бы рад помочь, но ты отказываешь в помощи. Я лишь надеюсь, что ты однажды справишься, — Ромины слова разбившейся вазой падают на пол, вонзаясь в ступы Ильи мелкими фарфоровыми кусочками.       Бадриев оставляет нежный поцелуй на макушке, ласково проводит ладонью по спине и уходит. Не хлопает громко дверью, а бесшумно исчезает за поворотом коридора. Илья снова один, и, наверное, проблема все же в нем. Это режет изнутри тупым ржавым ножом, но ему плевать. Он чувствует себя призраком, по ошибке застрявшим в междумирье. И Саша, его Саша, появляющийся при избытке наркоты в организме Яцкевича, ласково улыбается из темноты, и по телу Ильи расплывается недолгое, шаткое спокойствие.