Не теряй меня никогда

      Илья завязывает волосы в низкий хвост, опускается на ступеньку крыльца, достает потертую зажигалку и щелкает колесиком. Огня все также нет. Это старая зажигалка, оставленная Сашей в квартире Яцкевичей много лет назад, когда они еще встречались. Сначала Илья таскал ее в карманах, чтобы вернуть, а потом как болезненное напоминание о том, что было. Лет семь назад оставил в этой куртке, которую так и не трогал, задвинув в глубь шкафа, а сейчас, съезжая, нашел и куртку, и зажигалку. Повидавшую жизнь, с двумя царапинами и остатками белой этикетки на красном корпусе. — Что у вас там с Сашей?       Илья поднимает растерянный взгляд на присевшего рядом Данилу и задумчиво прикусывает губу. — Ничего?.. — неуверенно тянет Илья и устало потирает лицо.       Потому что правда… ни-че-го. Глухо. Их отношения ощущаются топким болотом, в котором Илья увяз по самое горло и теперь отчаянно задирает голову к верху, чтобы глотнуть воздуха без мутной жижи на языке. Они друзья. Хорошие друзья. Друзья как в треклятом две тысячи двадцать втором. Ни больше ни меньше.       Илья старательно учится жить без отношений. Без Каролины под боком и вечных мыслей об их с Сашей прошлом. Он прибирается дома раз в неделю, два раза в месяц вызывает клининг, готовит здоровую пищу, видится с друзьями и работает: участвует в съемках, монтирует влоги и редкие челленджи, подумывает о расширении косметического бренда и диджеит в ночи с пятницы по понедельник. Илья вернулся к любимой музыке и нашел в ней побег. Побег из реальности в громкий мир битов, шума, яркого света, незнакомцев, смущения, пьяных знакомств и бессонных ночей. Проблемы со сном все усугубляются, и приходится искать все новые и новые выходы из сложившейся ситуации. Две ночи Илья бодрствует, одну отсыпается, в четвертую спит как нормальный, здоровый человек, а в остальные три мучается от кошмаров и призраков прошлого.       Со временем Яцкевич начал брать все больше смен в клубе и снова исчезать из поля зрения друзей. За шкирку его схватил Саша в прошлый понедельник, и вот Илья здесь. В тот вечер Ермолаев с осуждающим прищуром и легкой обидой в голосе сказал, что Илья снова творит хуйню. Мол, беречь себя пора, так что жду на свое день рождение в субботу, отдохнешь хоть. Яцкевич лишь извиняюще улыбнулся и пообещал приехать. Скинулся с ребятами на новое оборудование для Сашиной домашней студии и купил тому новые наушники. Ермолаев как раз последние пару стримов жаловался на свои старые. Яцкевич не то, чтобы сталкерит бывшего, просто старается разбавить гнетущую тишину квартиры некогда родным голосом. Леша, когда Илья с легким румянцем на щеках вручал имениннику подарок от себя лично, фыркнул, Парадеевич закатил глаза, Андрей смущенно отвернулся, а реакцию остальных Яцкевич не запомнил. Да и гостей не особо много, чтобы сильно переживать о том, как это выглядело. Пошутил кто-то, мол, давайте холостяцкое празднование второй год подряд. Так и получилось. Почти все «Хазяева», кроме Кости, позвонившего из Ливерпуля с поздравлениями, и Раговский с Кокошкой.       Шашлыки, баня и немного алкоголя. Илья все еще не пьет, но сменился вектор причины воздержания. Теперь это уже не принципы, а нежелание поскользнуться, подсесть на сладостное забытье, о котором так часто все твердят, и провалиться в яму зависимости. Илья просто снова слишком много думает, и ему это не нравится. Это мешает быть легким, веселым и добрым. Поэтому он сбежал с торжества при первой же возможности подышать и перевести дух.       Саша Ермолаев был занят Лешей и какой-то захватывающей историей. Илья за сегодняшний вечер получил от них двоих слишком много подозрительных и внимательных взглядов, от которых уже чесалась кожа. Еще был неловко крутящийся рядом Андрей, которому язык жгло вопросами, но внезапно позвонила Ирочка и его как ветром сдуло. Илья только обрадовался возможности побыть с собой наедине, как все надежды на это посыпались прахом, когда дверь ему поддержал Гориллыч, скользнувший на улицу следом. — Илюшка, — Данила обнимает Илью за плечи, притягивает к себе ближе и кладет подбородок на светлую макушку. От него пахнет кедром и апельсиновой цедрой, и Яцкевич расслабляется, опершись спиной на теплое тело друга. — Ты слишком очевиден. Смотришь на Сашу, как преданный пес. Да и он мне жаловался, что ты снова отдаляешься. Мы, кстати, тоже это заметили. Снова молчишь? — Нет. Я просто так разбираюсь с проблемами, — Илья закатывает глаза и старается сохранить беззаботный тон голоса. Даня щиплет его за бок, и Яцкевич прячет тихий смех в шуршании ткани куртки. — Я серьезно! Я правда ищу выход. У меня есть проблема, и я не понимаю, как с ней справиться. Если не получится, м-м-м, нынешний способ, мне придется искать другой, и я снова буду с вами часто видеться. — А рассказать не хочешь? Нас здесь семь человек помимо тебя. Думаешь, мы ничего не придумаем? — А смысл? Проблема все та же. Саша. И я перепробовал, по ощущениям, почти все, — Илья устало фыркает и замолкает.       Он не уверен в своих последних словах, но в голове остались только варианты под плашкой «не очень хорошо». Яцкевич потирает глаза и прислушивается к внезапному лаю соседских собак. Сверчки перестали стрекотать часа три назад, погрузив деревню в безмятежную ночную тишь.       Саша окончательно перебрался в свой деревенский дом этим апрелем. Домишко маленький, одноэтажный, с четырьмя комнатами и большой верандой. Небольшой участок с огородом в пять грядок, мангальной зоной и пнем для колки дров. Это был уже не эстетично-обустроенный дом, как из сериалов про богачей и молодые современные семьи, а домик, как в детстве у бабушки. Ермолаеву, все больше погружающемуся в прелести деревенской жизни, здесь нравилось. Сегодня он, смеясь, признался, что подумывает о создании фермы. Не как у Ильи, в игре, а о настоящей с коровами, свиньями и овцами.       Саша счастлив, Илья потерян. Все как обычно. Все как и должно быть. Илья тоже переехал, просто в квартиру поменьше. Одиночество грызло, и если раньше спасал Саша, Ари и изредка Лиза, то теперь стало хуже. Субботние встречи два раза в месяц сохранились, но на неделе Саши стало гораздо меньше. На этот раз причина была в преимущественно ночной работе Ильи и новом месте жительства Ермолаева. Начавшую болеть Ари забрала Каролина в конце марта. Она и дома бывает чаще, да и две хозяйки в таком случае лучше. Илья исправно скидывает деньги на кошачьи «алименты» и интересуется ее здоровьем. Но без Ари пожирающая пустота квартиры, в которой он все еще не чувствует себя дома, стала губительнее. — Ты все еще любишь его?       Вопрос не парализует, не пугает и не застает врасплох. Он просто повисает в воздухе водяным паром и рассеивается от дуновения ветра. Илья шлепает ладонью по голой коленке, убивая комара, и задумчиво смотрит на раздавленную тушку. — Клянись, что Саньку не слово, — тихо просит Илья.       Под привычной осторожностью прячется безразличие, пропитанное терпкой надеждой. Голос отстраненный, в отличие от пылкого и искреннего Данилиного: «Клянусь». Яцкевич верит и не верит одновременно. Но безразличия в прослойках его эмоций в сегодняшнюю ночь гораздо больше, поэтому Илья, заламывая пальцы, позволяет себе пооткровенничать. — Саша знает, что я его не разлюбил. И знает, что я пытаюсь это сделать. Но… Он в двадцать третьем, когда я в него влюбился, и сейчас словно два разных человека. Саша стал более спокойным и теперь не нуждается во внимании аудитории так остро, как раньше. Нашел гармонию с собой. Он и раньше ощущался надежным, но сейчас я будто за рвом и двойной каменной стеной, когда мы общаемся. Хотя мы никогда не будем так же близки, как раньше. Но я нахожу какие-то мелкие детали, которые отличают его от старого Саши, и влюбляюсь в них. Так не должно быть. Я должен был начать с ним общаться и разлюбить его, потому что он изменился. Он не такой как раньше. И я не хочу его любить, но блять, — Илья тяжело вздыхает, горбится и прячет лицо в ладонях. Данила молчит, а Яцкевич собирается с последними силами, облизывает пересохшие губы и надломлено продолжает. — Иногда у меня ощущение, что я запрограммирован на то, что должен его любить. Как будто это прописано в настройках моего характера, моей сущности. И я не против. Саша… Саша великолепный, — голос Ильи дрожит от переполняющих его боли и нежности, и ему приходится взять очередную паузу прежде, чем продолжить. — Но у Саши этой настройки нет… Я был вирусом в его системе, от которого он успешно избавился. Багом, который он вряд ли захочет вернуть. И это мне надо либо менять собственные настройки, либо мириться с ними. — Я не думаю, что ты был багом или вирусом для него. Не знаю, говорил Саша тебе или нет, но он регулярно спрашивал о тебе в те десять лет, что вы не общались. Волновался о тебе. Но ты прав. Саша не любит наступать на одни и те же грабли снова и снова, хотя его взгляды на тебе… вызывают вопросы, — Данила делает многозначительную паузу, пока Илья морщится, стараясь скрыть робкую улыбку.       От чужих слов в груди теплеет. Саша спрашивал о нем? Волновался? Звучит как сказка. Хотя, зная Ермолаева, это кажется очевидным. Тот близко общается с Кирой и иногда списывается с ее нынешним парнем. Илья не верит, что Данин намек имеет значение. Возможно, потому что у него нет сил и надежд на починку когда-то рухнувших отношений. — Так что ты сейчас делаешь для, кхм, «перестройки своей системы?»       Илья закатывает глаза на смешинку в чужом голосе и дергает плечом. — Пытаюсь построить свою жизнь вокруг себя. Я подумал, что, ну, может я был слишком зависим от Саши? Я же последний год строил почти всю свою жизнь вокруг встреч с ним. Жил только ради них. И надо просто начать возводить свой быт вокруг себя или чего-то нового. Пока шатко, но получается. Я перестал ждать встреч с Сашей, как Новый год в детстве. Они стали обычной частью жизни, как, например, встречи с тобой или тем же Лешей. Только у меня все равно не получается разлюбить Сашу. Я просто люблю его. По умолчанию. На расстоянии. Без сообщений, звонков и встреч.       Это констатация факта. Илья принял его как данность, и вся его жизнь сейчас — вялые попытки избавления своих настроек от этого алгоритма. В голове Яцкевича давно зреет идея сдаться и перестать бороться. Просто отодвинуть чувства на задний план, как делал это раньше, и вынести вперед что-то более важное. Или даже кого-то. Илья готов к легкому роману без обязательств. Он может быть сколько угодно плохим другом, парнем или человеком, но целенаправленно убеждать партнера в своих совершенно неискренних чувствах он не собирается.       Данила молчит и все же отстраняется. Хлопает Яцкевича по колену и тяжело вздыхает. — Да, ты прав. Мы тут вряд ли помощниками будем, — он с кряхтением встает и протягивает Илье ладонь. — Пошли в дом, меня уже всего комары загрызли. Надеюсь, хоть полегче стало после разговора?       Илья задумчиво прикусывает кончик пальца, морщится и тут же вытирает руку о штанину шорт. Даниле протягивает вторую ладонь. Встает с чужой помощью и отряхивает шорты. Уже второй час ночи, и вроде как Парадеев возился с телевизором перед их с Фурцевым уходом, так что, может, сейчас включат видео или фильм. Илье все равно. Безразличие в последние месяцы стало его основной эмоцией, разбавляемой лишь крохотным огоньком любви к Саше.       Яцкевич прислушивается к себе и пожимает плечами. — Немного. Спасибо, что выслушал, — он натянуто улыбается, понимая, что просто озвучил то, что было внутри, вслух. От этого стало чуть легче, но по факту ничего не изменилось.       Данила вновь придерживает дверь, и Илья ныряет в приятное тепло дома. Почти все уже заняли места на диване или полу, лишь Леша куда-то запропастился. Яцкевич, недолго думая, опускается рядом с Ермолаевым, плотно соприкасаясь с ним бедрами. Тот закидывает руку на спинку дивана и, не отвлекаясь на Илью, продолжает разговор ни о чем с Раговским. Илья отстраненно следит за тем, как Данила подцепляет пальцами остывший кусок шашлыка, а Андрей показывает что-то в телефоне Парадеевичу, и чувствует себя спокойно. Он расслабляется, погружаясь в умиротворяющую атмосферу дружеской встречи. Мысли затихают и дарят недолгое, но такое нужное затишье.

***

      Саша любит быть честным во всем. В жизни открыто говорит о своих чувствах, на стримах делится проблемами и всем с ним происходящим, музыку использует, как рефлексию прожитого и давних травм. У него есть треки о борьбе с раком его матери, алкоголизме отца, тяжелой юности, Кире и, конечно же, Илье. Но последние туманные, со значениями, понятными только тем, кто был замешан в произошедшем между ними. Песни о «судьбе лирического героя», как называет их Саша, резко контрастируют со второй открытой и личной частью творчества Ермолаева. Саша морщится и отнекивается каждый раз, когда его спрашивают об этой разнице, двух половинах его души. Саша ненавидит ложь, а потому и старается отвечать двояко и вертеться, как уж на сковородке.       В последнем альбоме об Илье была только одна композиция. Завершение арки «лирического героя», как сказал Саша на одном из стримов, мягко улыбаясь в камеру. Легкий флер недосказанности между бывшими возлюбленными терялся на фоне установившегося взаимопонимания. Так было и в реальности. Они дружат, общаются почти каждый день. Просто Илье время от времени хочется оставить свои мозги и кровавые ошметки органов абстрактным пятном на асфальте под окнами многоэтажки. Оставшиеся спустя более десяти лет разрыва чувства — проблема только Яцкевича, и они оба это понимают.       Илья хмурится, скользит пальцами по знакомым кнопкам и регуляторам, плавно выкручивает низкие частоты и бросает быстрый взгляд в сторону. Он не помнит ее имени и прозвища, лишь первую букву «л». Ей лет двадцать от силы, непослушные кудрявые волосы и резкие движения рук. Илья мягко улыбается, кивает, встречаясь с недоверчивыми темно-серыми глазами своими светло-карими и делает шаг в сторону, уступая место за диджейским пультом. Уже третью субботу она ставит сеты после него. Ему бы объявить ее имя, что-нибудь сказать, но к двум часам ночи большая часть людей уже обдолбана или не соображает от количества алкоголя в крови. Хозяйка появляется здесь по вторникам и пятницам, так что Илье плевать на условности, как и остальному персоналу.       Музыка дает побег из реальности, возможность утонуть в волнах ритмов и битов. Для Ильи это способ сконцентрироваться на чем-то другом, очистить разум и не думать о чувствах. Он не держится за работу, просто разбавляет свое давно приевшееся существование чем-то новым. Не старается донести что-то миру, поведать о своей боли, а просто развлекается.       Илья улыбается световикам и технарям, перебрасывается с ними дежурными фразами, спрашивает о расписании мероприятий на следующую неделю менеджера Лену, хватает рюкзак с вещами, сиротливо лежащий около столика в комнате отдыха, и наконец толкает тяжелую дверь служебного входа. Свежий ночной воздух врывается в легкие, сжимает их в ледяной кулак и взрывает сотней игольчатых шариков. После душного помещения переизбыток кислорода кружит голову, и Илья жадно хватает губами воздух, как выброшенная на берег рыба. Мелкие капли августовского дождя омывают лицо от пота и дарят связь с реальностью и большим городом, в котором Илья ощущает себя потерянным мамой мальчиком. Влажный ветер забирается под футболку, заставляет поежиться и мысленно выругаться, что пошел на работу без кофты. Ну ничего, ему идти до дома быстрым шагом минут пятнадцать. Главное будет не слечь с простудой в будущем.       Илья обнимает себя руками, прикрывает глаза и погружается в медитативное единение с мегаполисом и хозяйничающей в нем стихией. Это мгновение кажется одновременно долгим и мимолетным, а еще таким хрупким под ленивым волочением чужих ног. Яцкевич хмурится, нервно облизывает губы и смотрит на мыски своих мокрых кед. Он еще не выучил тот звук и до тошноты не уверен в этом, а потому поднимать глаза и разочаровываться видом очередного ошивающегося в округе пьянчужки не хочется. — Привет.       Чужой голос с тянущими мурчащими нотками приятен слуху. Илья робко улыбается и все же переводит взгляд на человека рядом. Светло-коричневая куртка, грязные джинсы и давно уже не белые кроссовки. Из-под капюшона торчат непослушные светлые пряди и щурятся светло-карие глаза с озорными вкраплениями зеленого. Его зовут Рома. И он работает здесь, в этом клубе, вместе с Ильей. Правда кем Яцкевич точно не знает, но чувствует, что что-то там нечисто, а потому и не спрашивает.       Рома в принципе существует в какой-то своей вселенной. Он здесь, просто потому что их миры соприкасаются в этом клубе недалеко от станции «Белорусская». Илья — взрослый, состоявшийся во всех сферах, кроме семейной, мужчина. Бадриев же едва сводит концы с концами, закупается в секондах и исправно приклеивает подошвы отваливающихся кед. Илье приходится каждый раз подавлять желание помочь, дать немного денег и подтолкнуть парня к чему-то светлому в жизни, но тот скалится и шутит про клуб «двадцать семь», и благие побуждения Яцкевича растворяются в сладковатом запахе травки.       Они оба потеряны. Их судьбы — кривые, поросшие колючим кустарником тропы, потерявшиеся в туманной поволоке. Пока Илья тратит хоть немного времени на подумать и жалкую попытку сделать правильный выбор, выйти наконец на прямую солнечную дорожку посреди василькового поля, Рома игриво подмигивает и без раздумья ступает в марево. Ему все равно. Для него жизнь игра на удачу. Здесь повезет, там — нет. Ну и плевать. Рома отряхнется, сматерится сквозь зубы и беспечно зашагает дальше. Более безрассудный и молодой, чем Илья. Разница в возрасте около одиннадцати лет, и Яцкевич вроде ощущает ее остро: в мелькающих деталях историй детства, словах-паразитах и отношением к жизни. Но с Бадриевым просто. С ним можно, не скрываясь, поделиться больным и потом разойтись в разные стороны. Они друг другу никто. Просто случайные собеседники.       Рома щурится, щелкает пальцами и цокает языком. Подозрительно нервный. Что-то волнует его. Мелкое замечание проносится в голове Ильи и не успевает перерасти в догадку, как чужая куртка сползает с плеч хозяина, обнажая под ней бордовую толстовку с застиранной белой эмблемой. Рома зажимает куртку между ног, а снятую следом кофту грубо пихает в руки Илье. Забота неловкая, но чистая и искренняя. Это видно по надлому треснувших губ и хмурым светлым бровям. — Спасибо, — тихо шелестит Илья, и его голос сливается со звуком дождя.       Яцкевич не дурак, чтобы отказываться. На это есть миллион причин: он правда замерз, он не хочет заболеть, ему стыдно отторгать заботу, он боится обидеть Рому, нарушить хрупкое доверие между ними, потерять ценного собеседника и, самое главное, ему до чертиков приятно. Бадриев — первый человек после Саши, рядом с которым сердце Ильи пропускает удар. Это легкая симпатия, жажда любви и ласки, отчаянная нужда дарить нежность и заботу. Это то, что расцветает нежными бутонами вьюнков на потрескавшейся каменной могиле его любви к Саше. На могиле, в которой похоронено его еле бьющееся, истерзанное сердце.       Кофта оказывается Илье как раз, хотя на худом Роме она висела мешком. Яцкевич обнимает себя руками, натягивает рукава на пальцы и зарывается носом в воротник. Пахнет гарью, странной сладостью и корицей. Странное сочетание, и взгляд Ильи сразу цепляется за безмятежного Бадриева, словно в его ленивых действиях есть ответ на причину появления пряной нотки. Любит булочки с корицей? Или часто добавляет ее в кофе?       Телефон Ильи вибрирует, и Яцкевич бросает безразличный взгляд на экран. «Ты в клубе?» от контакта «Сашенька» — нежный шелк, отчего-то раздражающий кожу. Илья прожигает взглядом полосу уведомления, медлит и все же заходит в чат. Рома интереснее. Рома манит. Рома — свобода. Рома — гнетущая безнадежность. А с Сашей привычнее и теплее. С Сашей все предсказуемо. С Сашей ему ничего не светит и нет того возлюбленного волнения, как рядом с Бадриевым. Любовь к Ермолаеву — дом, в котором Илье хочется погреться, прежде чем его снова выплюнет на мокрые Московские улицы.       «Да» — лаконичное, простое, за которым сразу появляются три точки под именем контакта. Илья хмурится, кусает большой палец. Зачем он понадобился Саше в пол третьего ночи?       «Могу забрать? Хочу поговорить» — ответ не внушает доверия, лишь вгоняет сердце в гонку, подгоняемую тревогой и животным страхом. Илья чувствует себя отчего-то пойманным на измене, хотя они с Сашей бывшие, с Ромой друг другу никто, и это просто толстовка. Пропахшая травкой. «Если Саша учует, будет плохо» — мелькает беспокойная мысль, и Илья задыхается.       «Просто развеяться. Мысли бошку разъедают» — добавляет Саша, словно почувствовав чужое смятение. Плечи Ильи расслабляются и по легким начинает циркулировать кислород. Он даже не заметил, как напрягся.       «Конечно. Я у входа со стороны кафе» — Илья отвечает и прячет телефон в карман джинсов. Отчего-то дальнейшие сообщения Ермолаева знать не хочется. — Кто писал? — Рома даже не пытается скрыть интерес и что-то резкое в голосе.       Илья поднимает расфокусированный взгляд и всматривается в чужие острые черты. Внешне Рома похож чем-то на Сашу в молодости, только будто, разукрашивая, природа выбрала другие тона, более блеклые и светлые. Эта схожесть отталкивает и манит одновременно. — Бывший.       Лаконично и просто. Никаких имен. Если с Сашей Илья ощущал себя участником любовного многосерийного сериала с «Россия-1», где герои постоянно озвучивают одни и те же мысли, ходят кругами, сходятся и расходятся по двадцать раз, то они с Ромой — нуарный фильм, за хронометраж которого герои обмениваются всего десятью короткими фразами, и весь его смысл запрятан в деталях. — Это из-за него ты не спишь? — Рома прислоняется к стене рядом, соприкасаясь влажной курткой с пока еще сухой кофтой Ильи. — Я не сплю из-за работы, — Яцкевич смущается близости и чужой внимательности, сдается и отворачивает лицо в сторону, чтобы скрыть нежно-розовые щеки в свете наддверной белой лампы.       Ромин смех хриплый, нежный и с нотками издевки. Но она не та, что у Саши с его извечным желанием подловить на больном и разворотить гнойную рану пальцами, а с молчаливой просьбой рассказать. Как Рома однажды рассказал о происхождении синяков на теле, стоило Илье предложить их обработать и поделиться случившимся. Бадриев тогда с кем-то не поделил товар, попал на деньги, но все порешал. Что за товар, Илья не спрашивал, сам прекрасно все понимал. Если строить из себя дурачка и делать вид, что ничего не понимаешь, то можно с зудящей на подкорке совестью закрывать на происходящее глаза и дальше строить зыбкого моралиста. — Да ладно тебе. Ты жаловался на проблемы со сном и кошмарами, а твое лицо, когда он тебе написал, нужно было видеть.       Рома звучит незаинтересованно. Так, словно делает Илье одолжение своим предложением выслушать. Бадриев наклоняется, заглядывает Яцкевичу в лицо, и у того в мыслях мелькает глупое сравнение. Рома — рыжий, потрепанный улицей кот, который специально вертится перед тобой, поворачивается задницей и мажет хвостом по лицу. Раздражает, но ты продолжаешь его подкармливать и пускать в подъезд погреться, потому что перед огромными глазами и звонким мурлыканьем не устоять. — Мы расстались одиннадцать лет назад. Год назад снова начали общаться. А кошмары про наше прошлое снятся. Я отпустить его не могу, — Илья морщится от отвращения к себе и пинает камушек щебенки. — Он блять… весь такой, что сложно описать. Как наркотик, с которого не слезешь. — Ты верный, — зачем-то подмечает Рома и хмыкает. — Я бы так не смог. Слишком долгий срок. — Самое худшее — это сны, — почему-то продолжает Илья. — В обычной жизни я смирился с ним, справился, а во снах все перемешано. Я словно живу в двух реальностях, в одной из которых мы счастливы. Я даже начал снотворные пить. Сны продолжали сниться, но не отпечатывались на подкорке и не мучали. Но в последнее время, не знаю, таблетки работать перестали, что ли. Приходится выматывать себя, чтобы хотя бы раза два в неделю спать без него. — Дозу увеличивал? — Да. Так сильно, что боюсь передознуться. — Я могу предложить еще один способ, но ты же правильный. Пример для аудитории, — Рома тянет ехидно, жмется ближе, и губы Ильи сами выгибаются в болезненной улыбке. — Я не буду принимать наркоту, — отрезает Илья и зачесывает волосы назад. Они у него чуть короче, чем у Бадриева, и больной, запутавшийся мозг Ильи генерирует, что живи они вместе, то могли бы таскать друг у друга резинки для волос. — Чисто юридически это не наркота. Так скажем, медицинский препарат, но его действие можно выкрутить на отсутствие сна и повышенную жизнедеятельность. А ты любишь работать, как я заметил. Совсем себя измотал, бедненький.       Рома говорит туманно, не вдается в подробности, мурчит свое заклинание на ухо Илье, как чеширский кот. Улыбается даже так же. Бадриев жмется к Илье ближе, его руки опускаются на живот и поясницу Яцкевича, исследуют и дразнят прежде, чем обнять за талию и умостить подбородок на плече. По телу Ильи проносятся давно забытые мурашки волнения и заинтересованности. Ему бы смутиться, зацепиться за чужие мрачные слова и оттолкнуть, но мозг сконцентрирован на том, чтобы не впиться в чужие сладкие губы голодным поцелуем. — Но ты пока не готов, — Бадриев, исследуя границы дозволенного, словно случайно касается языком мочки уха.       Илье бы продолжить стоять истуканом, потому что страшно до тошноты и дрожащих коленей после стольких лет выбирать кого-то другого, а не Сашеньку. Но разум, уставший метаться между болезненной и ядовитой старой любовью и новым призрачным интересом, плавится и утекает сквозь пальцы. Илья несмело опускает ладонь на чужую спину, поворачивает голову, соприкасаясь с Ромой носами, и замирает, смотря на поросшую сквозь землю траву в чужих глазах. — Тебя совсем не смутило то, что я сейчас рассказал о… бывшем? — голос хрипит, а Сашино имя так и не срывается с губ, словно оно может разбить всю магию момента между ними. — Это дружеские обнимашки. Поддержка, — Рома открыто смеется, пока кровь набатом стучит в ушах Яцкевича. — Или что, сложно удержать член в штанах?       Ладонь Бадриева скользит ниже, почти касается паха, но Илья ловко перехватывает руку и сжимает чужое запястье в пальцах. Яцкевич подается ближе, и их губы почти соприкасаются. — Не здесь.       Они делят один наэлектризованный воздух на двоих, тонут в дурманящем запахе собственных возбужденных тел и мерном стуке дождя. Илья делает три шага назад, разрывая любой физический контакт между ними, зачесывает волосы назад и переводит дыхание. Места прикосновений горят, а желание забить на Сашу, который вот-вот приедет, и затащить Рому в подсобку все растет. Но Илья — взрослый, прекрасно себя контролирующий мужчина. Он сдерживается, игнорирует собственное возбуждение и спрашивает как можно спокойнее: — Ты зачем здесь так поздно? — Хочу официально трудоустроиться.       Илья удивленно приподнимает бровь и поворачивается к Роме. Тот выглядит задумчиво, словно находится где-то не здесь. Яцкевич всматривается долго, стараясь оценить услышанное верно. Его вопрос не требовал ответа, а был больше для заполнения тишины и пространства между ними, а потому ответ приятно укутывал и согревал. — Я танцую здесь иногда, когда с деньгами совсем туго, — тихо смеется Рома и снова озорно улыбается. Илья не может не отметить то, как Бадриеву идет улыбка. — Ты просто еще этого не застал. — Из-за проблем с тем мужиком? — с трудом выдавливает из себя Илья.       Рома выворачивает его наизнанку, неосознанно играет с чувствами и катает на эмоциональных качелях. От горячих картинок чужого, извивающегося под музыку тела до воспоминаний о темно-синих синяках на бледной коже. Илья знает лишь малость. Где-то на моменте передачи товара кто-то Рому надул и теперь тот должен нехилую сумму денег. От помощи Бадриев отказался, сказав, что не в первой и все схвачено. Илья лишь поджал губы и давить не стал. Ему и самому не очень хотелось вмазываться во что-то незаконное, да еще такое, что не очень одобрял сам. Стойких моральных принципов у Яцкевича давно не было. Они канули в Лету тогда, когда в подростковые годы мир оказался не черно-белым, оставив лишь общепринятые рамки и зыбкое мироощущения «хорошего» и «плохого». — Ага, — Рома засовывает ладони в карманы куртки и снова обращает все внимание на Илью. — Я выплатил уже половину.       Илья кивает и шмыгает носом. Становится все холоднее, и в горле начинает подозрительно першить. Первые холода — самые опасные. Привыкший к плюс двадцати мозг не успевает перестроиться и отдать команду одеться теплее, да и само тело отвыкло и подводит слишком быстро.       Они молчат недолго. Илья лениво думает, о чем бы еще поговорить, что сказать, но желания и сил нет. Им не неловко друг с другом, им спокойно. Илья лишь хотел бы выключить дождь и переместить их в более теплое и сухое место, чтобы насладиться компанией друг друга чуть дольше, но шелест шин по асфальту разбивает тонкий хрусталь их с Бадриевым уединенного мирка.       Саша все так же не любит водить, отдавая предпочтение двухколесным видам транспорта, но семейная жизнь диктует свои правила. Водительские права есть, поэтому Ермолаев стал изредка брать каршеринг, если Кира и все друзья с автомобилями заняты. Илья сочувственно поджимает губы, уже чувствуя Сашино недовольство от вождения, да еще и в такую погоду. С Ромой прощаться не хочется, но к белой машине с рекламой каршеринга на корпусе тянет, как мотылька к свету. — Давай, Илюх, увидимся позже. Твой принц приехал.       В голосе Ромы скользят злость и ревность, накрывшие Илью смертоносной волной холодной соленой воды. Он недоуменно поворачивается к Бадриеву, подмечая то, как недобро сужаются его глаза и поджимаются губы. Рома действует быстро: обходит Яцкевича, стоявшего к двери ближе, и хватает ледяную металлическую ручку. — Подожди!       Илья задыхается смущением и неловкостью, сжимая в дрожащих от холода пальцах край бордовой кофты Ромы. Он слышит, как скрипит за его спиной опускаемое Сашей оконное стекло машины, а мышцы сводит судорогой, когда он тянет ткань вверх. Тело и разум переполняют эмоции, мысли и чувства. Была ли в том интимном моменте между ним и Бадриевым скрытая ревность? Что будет дальше между ним и Ромой? А между ним и Сашей? Почему теперь в центре какого-то любовного треугольника он, Илья? И почему это так сложно и выматывающее? И почему он чувствует себя изменщиком, хотя между ним с Сашей все давным-давно кончено? — Оставь себе.       Нежность в Ромином голосе напоминает одуванчики на улицах города в конце мая. Те первые одуванчики, которые находят трещины в асфальте бессильной злости мегаполиса и дарят теплоту и ласку его жителям. Илья кивает болванчиком, чувствуя, как предательски краснеют щеки и кружится голова. Толстовка отчего-то начинает казаться раз в десять теплее, и Яцкевич разжимает на влажной ткани пальцы. Дождь все еще идет, но теперь его ждет комфортная поездка до дома на машине. Она займет минут десять от силы, а значит они с Сашей будут кружить по Москве, пока все не обговорят. Это манит и пугает одновременно.       Дверь клуба с тяжелым грохотом закрывается, заставляя Илью, ушедшего в свои мысли, вздрогнуть от неожиданности. Он чувствует себя странно потерянным, пока голос за его спиной не заземляет тяжелыми пиками, впившимися в плоть. — Это кто?       Илья растерянно оборачивается. У Саши круги под глазами, недельная щетина, грязные волосы и блестящие любопытством глаза. Это не интерес хищника, готового разорвать соперника или просто неприятного человека, а мягкая заинтересованность новым персонажем и желание быть в курсе событий жизни близкого друга. Яцкевич тяжело вздыхает, растирает дождевые капли по лицу и неопределенно качает головой. — Приятель. Работаем вместе.       Знает, что попался. Знает, что под прицелом. Сашин взгляд — цепкие колючки репейника на кофте. Илья вздрагивает от пробежавшего по коже холодка, огибает машину и залезает на переднее пассажирское сидение. Ермолаев, как загипнотизированный, пристально следит за каждым его движением. Илья кожей чувствует, как чужие губы расплываются в озорной улыбке. Яцкевич вздыхает и мысленно готовится отбивать вопросы, как при игре в бейсбол, потому что есть вещи о Роме, которые Саше знать не надо. — Поэтому на тебе его кофта? — голос Ермолаева насмешлив, и щеки Ильи моментально вспыхивают. — Когда я выходил из дома, была хорошая погода. Я замерз, а он просто одолжил мне кофту. Дружеский жест, — Илья хмурится, выделяет голосом нужные слова, смотрит уперто в серые глаза напротив и поджимает губы.       Саша тихо смеется и отворачивается первым. Сжимает руль и плавно трогается с места. Илья переводит взгляд на дорогу, отстраненно подмечая, что был прав. Они едут в сторону от его дома. Илья ерзает, устраиваясь поудобнее, и ждет. Сердце бьется чуть быстрее обычного, а тревожные мысли кружат пчелиным роем. Что-то происходит, что-то вот-вот надломится, отправит его в бездну, и Яцкевич ничего не может с этим сделать. — Да ладно, Илюх. Расскажи, — Саша тянет гласные и щурится. Играется с ним, как кот с мышью.       Есть ли у Ильи типаж, если ему нравятся люди с кошачьими повадками? — Там нечего рассказывать, — Яцкевич закатывает глаза и нервно заламывает пальцы.       Саша делает глубокий вдох, принюхиваясь, и сердце Ильи замирает. Он знает, чем от него пахнет. И знает, что Саша отличит этот легкий, едва заметный аромат от любого другого. Яцкевич — отдельная личность, никак не зависящая от Саши. Он может прислушаться к его мнению, спросить совета, но не более. Ермолаев как человек давно не играет в жизни Ильи такую важную роль, как воспоминания или мысли о Саше. Но Илья с замершим сердцем ждет чужого вердикта.       Ермолаеву Рома наверняка не понравится. С годами Сашины принципы против казино, ставок, алкоголя и наркоты все крепнут и находят все меньше исключений для близких и знакомых. Ермолаев выскажет свое мнение жестко и грубо, не думая о чувствах Ильи, который с опущенной головой и горящими от стыда щеками будет слушать лекцию, как будто ему снова восемь и он случайно сказал мат в присутствии отца. Саша будет обжигать Илью таким взглядом, словно Яцкевич прижигает сам себе руки сигаретой. Оставит его изрешеченным, неуверенным и потерянным. Как бы Илья ни старался, Сашины слова навсегда останутся для него самым страшным судом. — Кем он работает? — Ермолаев останавливается на светофоре, наклоняется ближе, принюхиваясь к воротнику Роминой кофты. — Барыжит?       Сашин голос — наждачка. И Илье бы испугаться, отдернуть руку от шершавой поверхности и отойти подальше, но в груди поднимается жаркий ком протеста. Он смотрит Ермолаеву прямо в глаза, поджимает губы и готовится. К спору, оскорблениям и насмешкам. Саша — то, что нужно отпустить. Рома — возможность оторвать болезненную привязанность к Ермолаеву от своих легких и сердца. Илья облизывает губы и старается звучать как можно более уверенно: — Нет, танцует, — ложь срывается с губ мягким пуховым пером. Саша не дергает уголком рта, да и отсутствует микро-складка между бровями, появляющаяся каждый раз, когда тот чувствует ложь. Илья ощущает пьянящее головокружение от того, что у него получилось слукавить перед Ермолаевым, и сразу же мешает произнесенные слова с правдой, чтобы Саша не докопался, не подловил и не продавил. — Курит изредка, да, наверное, поэтому и воняет.       Саша смотрит с прищуром, хмыкает и вдавливает педаль газа в пол. Илья разочарованно поджимает губы, впивается ногтями в ладонь до белых полу-лунок и вновь смотрит на дорогу. Она размыта каплями дождя по стеклу автомобиля и засвечена желтыми, оранжевыми и красными пятнами фар. Плечи напрягаются, пока кровь в венах одновременно стынет от неуверенности и липкого страха и кипит от иррациональной злости и желания защищаться.       Саша молчит, и все эмоции Ильи притупляются. Стук капель по стеклу, тепло салона и близкий любимый человек рядом вгоняют в транс, близкий к дремоте. — Это его дело, — Саня старается звучать беззаботно, но Илья чувствует, что будь тот котом, то давно бы ощетинился и выпустил когти. — И… твое тоже. Я ебануто уверен в тебе, Илюх, что ты не подсядешь на эту дрянь, но встречаться с наркоманом может быть попросту опасно. Но последнее слово за тобой. — С чего это мы такие добрые? — Илья старается держать себя в руках, но непонимание того, почему Саша так легко это воспринял, трещит сухими поленьями в костре его души. Яцкевичу хочется выгнуть спину и зашипеть оскорбления, потому что мир под ногами угрожающе раскачивается. — А как же «будь осторожен», «наркота — зло» и «опять хуй пойми кто у тебя в окружении»?       Илья впивается ногтями в коленку, заземляет себя болью и тормозит злые слова, которые должны были остаться еще в прошлом. Саша тоже злится: сжимает руль сильнее обычного, поджимает губы и хмурится. — Окей, давай выскажем друг другу накопившиеся претензии, чтобы ты наконец меня отпустил, — Сашин голос звенит натянутыми струнами раздражения и режет уверенным стальным лезвием.       Илья теряется. Появившаяся возможность взрывает легкие ледяными осколками и холодит кожу. Илья мнется, так и не привыкший говорить обо всех своих чувствах напрямую, открыто и искренне, а не из-под палки. — Ну, — его голос — ивовая ветвь, податливо гнущаяся под сильным ветром чужого недовольства. Яцкевич ерзает, втягивает голову в плечи и все же берет себя руки, пока Саша не пришел в ярость. — Ты всегда был смелее и увереннее меня. Ты знаешь, чего хочешь от жизни, и я думал, ты будешь меня направлять, подсказывать. Но ты так быстро опустил руки и сдался, что я почувствовал себя ненужным. И… Я так завидовал Кире. Она — женщина. Она — приемлемый обществом вариант. Она смогла родить тебе ребенка, в конце концов. У меня будто с самого начала не было шанса стать твоим «и только смерть разлучит нас». — Вот уж нет, — прерывает его Ермолаев. Сашино спокойствие — тонкая сетка треснутого льда поверх октябрьских луж. — Я ебануто сомневался, стоит ли игра свеч, но ты первый проебался, Илья. Я соглашусь, что времена были не самые лучшие, и открыто заявлять о нас не стоило, но я быстро понял, что ты променяешь меня на раз-два. Ради денег, принятия обществом и пустой любви масс. Зачем тогда стараться и рвать задницу, если ты в конце концов подожмешь хвост и съебешься? — Ты прав, — нехотя признает Илья, заламывая пальцы от тупой боли где-то за ребрами, привычно старается сгладить острые, ржавые углы конфликта. — Мы оба не были уверены друг в друге и в будущем. Но ты… Я хотел быть под твоей защитой, чтобы ты решал за меня многое, стал железной рукой в моей жизни, опорой, а ты… — Что? Давал тебе свободы, как и требуется любому нормальному человеку? Так ты искал себе мамку или парня? — Саша тормозит резко, и ремень болезненно впивается в грудь Ильи. Ермолаев шумно выдыхает и продолжает чуть спокойнее. — Думаешь, твой наркоман тебе даст контроль? Или ты хочешь стать типичной жертвой бытового абьюза? — Рома не такой, — тут же вскидывается Илья, резко поднимает голову и впивается взглядом в острый Сашин профиль. — И у нас по-другому. Да и за время без Каролины и тебя я научился быть самостоятельным, не переживай. — А тогда почему не научился? Мы с Каролиной слишком с тобой нянчились? Ты уж определись! И вообще я не хотел вместо партнера маленького ребенка, Илья! Да и ты, — Саша делает непонятный пас рукой и бросает на Яцкевича мимолетный взгляд. — Ты же до сих пор бегаешь от проблем! Ты же сторчишься с ним! Ты уже подсел на снотворные, а дальше хуже, если не будешь это разгребать! Но нет, ты же в порядке. У тебя все хорошо! Зачем признавать все свои травмы и проблемы?! Можно же забить на них хуй, а если не получится, то обвинить во всем других!       Яцкевич растерянно замирает, ошарашенный чужими окровавленными словами. Поджимает губы и отворачивается, признавая свое поражение. Ему всегда было проще взять на себя вину за пострадавших на съемках людей или разбитую кем-то другим кружку, чем что-то доказывать, но, когда это касалось его отношений с людьми, внутри что-то противилось, разрастаясь в нечто большое, агрессивное и защищающее. Молчание повисает между ними густой ватой, лезущей в нос и глотку, забивающей трахею и легкие. У Ильи перед глазами пляшут черные точки и картинка мажется цветными пятнами. — Надеюсь, что теперь, мечась между мной и этим твоим Ромой, ты поймешь каково было мне. Только варианты у меня были получше, — Саша шипит последние слова так, словно Рома — что-то грязное и априори неправильное. — А что? Ревнуешь? — цепляется Илья. — Ты ищешь то, чего нет! Мне давно уже похуй с кем ты трахаешься! Хоть блять с самым отмороженным садистом и убийцей! Просто по-человечески не хочется приходить на опознание твоего трупа в морг.       Сашино лицо — перекошенная маска отвращения, ненависти и усталости. Он шумно дышит, щурится, сжимает руль до побелевших костяшек, и Илья слышит, как скрипят чужие, плотно сомкнутые зубы. Старая, давно закостеневшая злость, рассыпается трухой, потому что Сашино поведение тесно переплетено с поступками и характером самого Ильи. И это до боли очевидно. Они оба поменялись. Стали взрослее, опытнее и пропитались серой моралью окружающего их мира. Теперь принять это стало легче.       Илья знает, что Саша прав, как и всегда. Знает, что его собственные претензии — попытка перекинуть ответственность на другого человека. Знает, что выдает волнение за желаемую ревность от Ермолаева. Илье хочется продолжать этот бессмысленный спор, уверять, что он прекрасно со всем справляется, что нихуя не травмирован и не ищет подсознательно замену снотворным, потому что реальность с каждым днем все тускнее и тяжелее. — Извини, — хрипло выдавливает из себя Яцкевич и прежде, чем Саша успевает открыть рот и отчитать за неправильную фразу, добавляет. — Так зачем ты меня позвал? Почему вообще не спишь?       Ермолаев фыркает, закатывает глаза, и Илья мгновенно считывает эмоцию: задумчивость, сменившая раздражение. Саша взвешивает все «за» и «против», оценивает, достоин ли Илья его откровенности после того, что было сейчас. Они молчат так долго, что Яцкевич успевает прокрутить произошедший диалог в своей голове раз десять, вспомнить еще что-то, что хотел бы сказать Саше, испытать жгучее чувство стыда, острое недовольство и разочарование не такой сильной Сашиной заинтересованностью. — Я очень хочу сказать тебе что-то по типу: «Надеюсь, ты не травмируешь своего Ромочку своим ебланским поведением», но это просто старые обиды и бред. Поэтому, Илья, правда, будь аккуратен. Мы тебе готовы помочь двадцать четыре на семь, но вытаскивать твою упертую задницу из того дерьма, в которое ты сам себя загнал, без твоего желания из него выбраться никто не будет, — Саша замолкает, облизывает губы и продолжает с колышущей пространство между ними неуверенностью. — Знаешь, это даже хорошо, что у тебя кто-то появился. И не важно, что попахивает это все сомнительным пиздецом, но я здесь просто потому, что посчитал нужным сказать вам об этом с Кирой первыми.       Илья хмурится, ощущая, как сжимается желудок в ожидании чего-то страшного. Саша серьезен и сосредоточен. Его взгляд не отрывается от дороги, губы все так же поджаты, а автомобиль начинает плавное движение в сторону дома Яцкевича. — У меня появилась девушка.       Сашины слова оглушают, пригвождают к месту и парализуют мышцы. Илья не чувствует ровным счетом ничего, кроме поглощающей его сознание растерянности. Как это… девушка? То есть между ними… все? Это правда конец? Это уже не Кира, замешанная в их любовном треугольнике, это кто-то другой, кого Илья, может, и не знает. Кто-то из другой Сашиной жизни, из той, к которой Илья только прикасался и обжигался ледяной чужеродностью. Да и у самого Яцкевича есть кое-кто на примете. Человек, о существовании которого Саша не должен был знать, скорее всего, никогда. Человек, при виде которого сердце Ильи так сладко колотится и сбивается с ритма. Человек, с которым приятно находится просто так, без зудящего затылок чувства, что что-то сейчас произойдет и где-то Яцкевич все же оплошает.       Это странно. Так необычно, что жизнь Ильи, до этого крутящаяся вокруг Саши, внезапно останавливает очередной свой оборот. Колеса давно проржавели и скрипят, а рельсы местами поломаны и покрыты мхом. Нужна замена оборудования и постройка новых железнодорожных путей. Это ощущается как свобода и прощание. Только что-то не так. Словно все это иллюзия или крайне реалистичный сон. Словно клетка потеряла свои стальные прутья, сменившись невидимой удавкой на шее.       Илья впервые за много лет дышит спокойно. Его тело обмякает, погружаясь в мягкую искусственную кожу сидения. Поразительно, что один разговор порешал все то, что мучало Илью годами. Но отчего-то ощущение обманутости не проходит, лишь покрывает все изнутри странной ржавчиной. — Я рад?.. — неуверенность скользит в каждом слове. Яцкевич чувствует себя потерянным ребенком в магазине эмоций. Ему говорят: «возьми любую, все оплатим!», но ему хочется сбежать от выбора и непонимания, как будет правильно. Теперь у него как будто слишком много вариантов, но это не сладко кружит голову, а сжимает желудок в кулаке и подталкивает рвоту к горлу. — Я сказал вам первым, потому что Кира — мать моей дочери и должна быть в курсе таких важных изменений, а ты, Илья, все еще живешь прошлым и надеждой, что мы снова будем вместе, — Саша говорит с мягкой твердостью, присущей только родителям, которые привыкли объяснять своим детям, что пластилин есть нельзя. — Представляешь, я даже не мог спать из-за этого. Все боялся, что ты каким-то образом узнаешь и сделаешь что-то необдуманное. Вот и решил подвезти тебя после работы, все равно режим снова сбил, да и занять себя чем-то нужно.       Илья мычит что-то нечленораздельное и поворачивается к окну. Отстраненно подмечает «Азбуку вкуса», в которую ходит почти каждый вечер, аптеку и соседку с восьмого этажа, выгуливающую собаку. Он пропускает момент, когда Ермолаев паркуется около его подъезда. Перегруженный мозг оказывается не в силах обработать даже такую незначительную деталь, но Саша не спешит. Молча ждет рядом и дает Илье такое необходимое время. — Что ж… Счастья вам, — Яцкевич с трудом разгоняет туман в своей голове и поворачивается к Саше. — Познакомишь нас с ней когда-нибудь? — Конечно.       Сашина улыбка светящаяся и мягкая. Она напоминает нежный бутон пиона, на который падает ласковый солнечный майский луч. Ее хочется оберегать, согревать и следить, чтобы никто ее не стер и не растоптал нежные лепестки. Ермолаев улыбался также когда-то давно. На своей свадьбе и когда целовал Илью в губы между съемками двенадцать лет назад. Сейчас Саша повзрослел и от этой улыбки остался лишь призрачный образ воспоминаний. Яцкевич словно впервые увидел Сашу без пелены собственного горя перед глазами. У Ермолаева седые волосы на висках, морщинки в уголках глаз и губ, радужка уже давно потускнела и теперь серого цвета вместо льдисто-голубого. Саша — холст перенесенных ударов судьбы и пережитых счастливых моментов. И Илья невероятно рад, что однажды любил его взаимно. — А о нас расскажешь? — хрипит неожиданно для самого себя Илья. — Уже.       Яцкевич кивает болванчиком и наконец находит нужное сравнение. Саша — горшок, наполненный черноземом, в котором растут самые красивые и вкусно пахнущие цветы. Илья — пустой кувшин, проливший всю свою воду на кафель рядом с этим горшком. Он гулко сглатывает, кивает сам себе и тянется к ручке автомобиля, чтобы нервно сжать ее и замереть в поиске сил для последнего шага. — Я надеюсь, и у вас все получится. Я даже готов закрыть глаза на то, что он выглядит ебать сомнительным типчиком, — в Сашином голосе скользит шутливая легкость, и губы Ильи сами собой растягиваются в улыбке.       Яцкевич дергает ручку и неловко выскальзывает из автомобиля. — Спасибо, Саш. Увидимся?       В этом «спасибо» благодарность за разговор, за путь домой и за всю ту долгую историю между ними. Саша кивает, улыбается в ответ, и Илья хлопает дверью. Замирает на мокром после дождя бордюре, сжимая до побелевших костяшек лямку рюкзака, и потерянно смотрит вслед уезжающей иномарке.       Это был сложный день и еще более сложная ночь. Илье хочется забыться крепким сном или оказаться рядом с кем-то близким, лишь бы не оставаться в мертвой тишине негостеприимной квартиры одному. Перед глазами услужливо рисуется озорная Ромина улыбка, его мягкие глаза и теплые руки. Это первый раз, когда Яцкевичу хочется быть рядом с кем-то другим, а не с Сашей.       Это странно, и Илья не уверен, что правильно.