Сэм, Дин и один пингвин

Бобби стоял в дверном проёме кухни и просто слушал. Смех. Детский. Чистый. Искренний. И что особенно удивительно — два голоса. Не один, как раньше. Два. Бобби знал, как его Сэмми долго и безнадёжно смотрел на этого Винчестерского мальчишку с той самой наивной, светящейся надеждой, что сжимает грудь и выворачивает память. Он сам когда-то смотрел так же — с той же тоской, с тем же крохотным, упрямым огоньком в груди. И знал, как больно, когда тебя не замечают. Когда твои слова — пустой шум, а жесты — пыль на ботинках спешащего мимо великана. А теперь — смех. Он покачал головой, вытирая руки тряпкой, и сдержал улыбку. Взгляд его скользнул вглубь комнаты, где Дин и Сэм лежали на полу, окружённые машинками, солдатиками, и какой-то адской смесью из конструктора и скотча. Дин что-то чертил на старом блокноте, а Сэм активно размахивал руками, объясняя план наступления. — Ну что, Джонни, — спокойно проговорил Бобби, не оборачиваясь, — кажется, твой мальчишка нашёл себе сообщника. Из-за его спины послышался тихий смешок. Джон, прислонившись к косяку, стоял, как статуя, но взгляд был живой — мягкий, немного задумчивый, почти... светлый. — Ага, — отозвался он. — Он, кажется, впервые кого-то слушает так внимательно, кроме меня. Это уже достижение, скажу я тебе. — Он вообще к детям, как к чуме относился, — буркнул Бобби, но без злобы, скорее с удивлением, приправленным легкой нежностью. Джон усмехнулся, но не ответил. Он просто смотрел. На двух мальчиков, что, наконец, нашли друг в друге не просто тень и отголосок, а что-то большее. Понимание. Покой. Связь.

***

Сэм сидел на полу, скрестив ноги, как маленький монах в храме великого знания, сосредоточенно слушая Дина, который, сидя напротив, говорил с ним, будто тот был не просто мальчишкой, а будущий профессиональный охотник. — Значит так, Сэм, — произнёс Дин с серьёзным выражением лица, указывая на игрушечный кубик, резиновая уточка, пульт от телевизора, и перевёрнутая чашка. — Это логово чупакабры. Глаза Сэма расширились. В его голове тут же наполнился тенями и скрипами, а под пластиковой гранью кто-то затаился — коварный, зубастый и, конечно же, уязвимый только для серебряной ложки, торчащей у него из пояса как меч. Из соседней комнаты доносился лёгкий шум — капли воды в раковине, тиканье настенных часов, скрип мебели под телом Джона, сидящего на краю дивана. Он наблюдал за детьми, словно вглядывался в другой мир — Ладно, — хмыкнул Бобби, пряча эмоции за привычным ворчанием, — пойду настрогаю чего-то на ужин. А то наши воители без топлива не воюют. — Ха, точно, — усмехнулся Джон. — После битвы с чупакаброй самое время для котлетного перемирия. И в этой фразе — не только шутка. В ней была благодарность. Не вслух, не прямо ,но Бобби понял. Потому что Джон благодарил его за то, что в этом доме, хоть и на пару вечеров, Дин мог быть просто ребёнком. Не солдатом, не оружием — а мальчиком, играющим на полу, громко командующим "в атаку!" и катающим кубики вместо пуль. Сэм поднял ложку, как меч, и выдал боевой клич: — В атаку! За котлеты! Дин рассмеялся, театрально завалился на спину, прижимая к груди воображаемую рану.