Espresso

Оскар терпеть не мог кофе. Он впервые попробовал его еще в детстве, когда упрямо тянулся к рукам мамы, и та, не выдержав жалобных просьб «сделать всего глоточек», торжественно вручила сыну кружку. Детские глаза смотрели на нее, словно на подарочный набор машинок «Hot Wheels», разбросанных по всей комнате, — с тем же благоговением. Даже сейчас Пиастри помнит, — может быть, по рассказам, — как обвалил кружку, прижался губами к каемке и… — Что за дрянь? — поперхнувшись и едва не выплюнув напиток, промычал Оскар. — Эй! Тебя кто научил таким словам? — спохватилась Николь и забрала кофе обратно. — Ты, мам.

***

Пиастри отчётливо осознавал всю иронию ситуации, когда очередным прохладно-душным летом вдруг обнаружил себя за прилавком Лондонской кофейни, в оранжевом фартуке с принтом бобов на груди, — хотя цвет скорее напоминал мякоть какого-то тропического фрукта, — и неожиданно даже для самого себя стал варить отличный кофе. Быть может, из-за личной неприязни он подходил к делу особенно тщательно, выжимая из зерен самый яркий вкус, взбивая молоко даже с некой математической точностью — степень помола зерна, угол наклона капучинатора, количество секунд нагрева… — Оскар, мальчик мой, даже мой друг из Италии сказал, что не пил кофе вкуснее! — Зак по-доброму хохочет, выбивая из Пиастри воздух тяжелыми хлопками по спине. — Только ты гостям не улыбаешься. — А надо? — Оскар нехотя поправляет рукава футболки. — Ну, попробуй, улыбнись. Оскар выдавливает улыбку, приоткрывая белые зубы, но не меняя выражения взгляда — сухого, лишенного каких-либо эмоций. — А знаешь, можешь не улыбаться, — нервно усмехается и отмахивается Зак. — Пусть заказы принимает Бьянка, а ты… будешь на кофемашине.

***

Семестр в «Хейлибери» закончился, а значит, жить Оскару было негде — таковы законы пансионатов. Конечно, теоретически он всегда мог вернуться в Мельбурн, но отчего-то в этом году домой тянуло меньше обычного. Он поселился в недорогой, — по меркам Англии, — квартирке в Хертворде: меньше часа до центра Лондона на поезде. За эти несколько лет он привык к Англии, к ее неприветливым серым утрам, сминающим простыни в вату серых облаков, к влажному тяжелому воздуху, оседающему в легких. Наконец, привык даже к посетителям кофейни: тучным мужчинам в костюмах, дамам с собачками, студентам столичных университетов… Среди всех них быстро выявились завсегдатаи. — По-моему, этот парень к нам зачастил, — Бьянка приподнимается на носочках и выглядывает из-за стеклянной полки с десертами. — Какой? — Оскар выше коллеги, а потому ему достаточно наклонить голову, скрытую небольшим рекламным стендом, чтобы увидеть юношу за столиком у окна — внезапно Оскар понимает, что тот действительно облюбовал это место: приходит едва ли не каждый день. Спутанные темные кудри, бронзовая кожа, мягкое серое худи, нервное покачивание ногой. — Ну, наверное живет рядом, делов то, — Пиастри пожимает плечами и решает свериться с графиком поставок. — А-га-а, — тянет Бьянка, словно жвачку со вкусом жвачки, а затем кокетливо стреляет глазами в сторону машины за окном. Глянцево-красная, очевидно очень дорогая и… с пробитой задней частью кузова. — Видимо, у нас тут самый вкусный кофе, никак иначе. Твоих рук дело. А он все никак не отводит взгляд от кофемашины, — мечтательно-восходящая интонация. — Может, ценитель? — безынтересно мямлит Пиастри. — Ты дурачок, а?

***

Ландо лежит поперек кровати Макса, затылком на его коленях, и играется со шнурками худи, нервно разглядывая потолок. Ферстаппен откинулся на подушки и пребывает в блаженстве в окружении любимых кошек. Норрису нравится проводить время вот так: в спальне лучшего друга, под аккомпанемент приглушенного стрима на ноутбуке; бедняга никак не может завалить финального босса. Им даже необязательно говорить друг с другом, порой достаточно просто быть рядом в приятном, отнюдь не подавленном, молчании. Теплый свет лампы на прикроватной тумбочке смягчает резкие черты лица Макса, а лежащие на груди кошки и вовсе могут навести на мысль, что это самый нежный человек в мире. — И все-таки не знаю, что мне делать! Я захожу туда каждый день, сегодня был дважды, а он на меня даже не посмотрит! — Норрис звучит удрученно, и Макс закатывает глаза, тяжело вздыхая, но тут же сдабривает жест дружеским смешком. Может быть ему и надоело выслушивать рассказы о мифическом бариста, который варит лучший кофе во всем свете, но все же он лучший друг. — Mate, ты ведь даже кофе не любишь. Реально пьешь? — Кофе его рук — другое дело, — протестует Норрис. — Что еще ты думал о его руках? — Макс глухо усмехается, — Mate! — Ландо тыкает локтем Максу в бедро, и смешок переходит в шипение. — Я серьезно! Как мне с ним заговорить? Вот как ты заговорил с Шарлем? — О, мне и не надо было… — Ферстаппен мечтательно смотрит в пустоту. — Он сбил меня на своем байке, когда я вышел вдрызг пьяный из «Черного пса». А потом предложил довезти меня домой, ну и… — Можно без подробностей! — Норрис поднимается с колен Макса и закрывает уши, затем обхватывает голову, проводит пятерней по шоколадным кудрям, выдыхает. — Почему я не слышал об этом инциденте?.. Макс беспечно пожимает плечами, и Ландо задумывается. — Предлагаешь сбить того парня?.. — Ландо! — Макс заходится хохотом, а потом бросает без задней мысли, поглаживая Джимми: — Ну, не знаю, гавкни. — Что сделать? — Ландо непонимающе смотрит Максу прямо в глаза. — Гавкни. Только не с таким глупым лицом, ладно? — Ферстаппен аккуратно передает кошек Ландо и встает с кровати. — Принести еще пива? — Не помешает.

***

Первый августовский день приносит приятную прохладу; воздух отдает солоноватым привкусом. — Интересно, а тот парень сегодня придет? — Бьянка вертится у окна, видимо высматривая его машину. — Вот бы кто-нибудь ко мне так приходил. That’s that me espresso… — Ты читаешь слишком много фанфиков, — вздыхает Оскар и ловко вытаскивает чизкейк из прилавка-холодильника на поднос. — Не так много, как Хлоя, — как-то раз Бьянка рассказывала Оскару про подругу из Америки. — Она даже придумала какой-то сложный пароль, чтобы приходилось вводить его каждый раз… В общем, чтобы читать меньше. А потом забыла его. — Трагично, — заключает Оскар. — Слушай, а может, нарисуешь ему латте-арт в форме… — Бьянка, — понижает голос Пиастри, и коллега тут же капитулирующе поднимает руки. Когда обеденный час-пик посетителей наконец минует, Оскар наливает себе чашку утреннего фильтра, — все еще приятно-горячую, — пожалуй, единственного кофе, который юноша выносит. Бьянка просит сделать ей капучино, Пиастри ставит один пролив эспрессо, наливает кофе в питчер и уже начинает взбивать, как вдруг… — Добрый де-, — Бьянка звонко начинает приветствовать гостя выученной, но оттого не менее задорной интонацией, еще до того, как поднимает взгляд, чтобы встретиться с неловкой улыбкой того самого парня и мигом замолкнуть. Пиастри напряженно поворачивается через плечо, чтобы узнать, в чем дело, и тут же отворачивается обратно. Пришел. На секунду Бьянка замирает, а затем улыбается самой хитрой улыбкой, какой только может, и наигранно имитирует кашель. — Оскар! Встань сюда, мне мне что-то нехорошо, — и пока таинственный не-такой-уж-не-знакомец не приблизился к кассе, в два счета скрывается в кладовке. — Да ты… — Пиастри в ужасе смотрит за копну волос, скрывающуюся за служебной дверью, дергается, и молоко из питчера брызгает во все стороны. — Черт возьми, — бариста не успевает закончить фразу и почти подпрыгивает к кассе. — Добрый день. — Привет, — приподнимается на носочках, растягивает улыбку. — У тебя тут… Он уже тянется кончиками пальцев к щеке Оскара, но тот быстро смазывает каплю молока самостоятельно и, слегка покраснев, прочищает горло. — Что для тебя? — Пиастри даже не пытается изобразить улыбку, но и не хмурится. Уже достижение. Гость зачем-то показательно набирает в легкие воздух, а затем тявкает так звонко, что у Оскара звенит в ушах: — Раф-ф-ф! — Тебе плохо? Воды? — Оскар вздрагивает и едва не роняет питчер, который притащил с собой, ошалело смотрит на глупую улыбку напротив. — Мне хорошо! — качает головой и улыбается так беззаботно-глупо, что Оскар издает нервный смешок. — Может… А-а, выпьем кофе, — рыщет глазами, находит бейджик на груди, — Оскар? — Мы в кофейне, — прыскает Пиастри и хмурит брови, — Э-э? — Ландо. — Ландо, — кивает Оскар. И не может сдержать улыбки; только не когда ему улыбаются настолько невинно и открыто. — Вообще-то, я не люблю кофе. — О. Я тоже! Они смотрят друг на друга с секунду и затем взрываются теплым, уже почти дружеским смехом.

***

День наконец клонится к концу, и Пиастри чистит кофемашину, протирает прилавок и закрывает кассу. Бьянка ушла на час раньше, отпросилась у Зака на какой-то фильм, но Оскару вовсе не претило завершать день в тишине. Он привык к ней, сделал своей и с тех пор никогда не боялся. Ему нравилось контролировать мелкие детали, те, на которые никто, кроме него, даже не обратил бы внимания — гнутый уголок ценника, ровно сложенная тряпка для капучинатора, поставленные на свой темный след ножки стульев. Спустя час после официального закрытия Оскар проворачивает ключ и вздыхает, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Целых десять часов свободы. В лучшем случае один, если вычесть сон, дорогу туда-обратно и два похода в душ. Пиастри внезапно знобит, и он обхватывает себя руками: к ночи резко похолодало, а он в летней невзрачной ветровке. Не то чтобы совсем легкой, но до поезда промерзнет до костей. Он уже делает два шага в сторону вокзала, как яркий свет фар резко ослепляет его: приходится закрыть глаза рукой. — Оскар! — голос Ландо разливается в вечерней прохладе теплым молоком на ночь. Не-любитель кофе вылезает из машины и, эффектно опершись о стойку открытой двери, улыбается ярче фар. — Подбросить до дома? — Ты меня ждал, — с неопределенной интонацией озвучивает Пиастри. Ему отвечают белые зубы широкой улыбки, ямочки на щеках, морщинки в уголках глаза. — Если водишь так, что разбил задник, я лучше доберусь на лыжах, — наконец говорит Оскар. — Черт! Это я давал порулить другу, — Ландо смеется и потирает лоб, а затем улыбается. — Обещаю, буду нежным. — Я живу далеко, — смущенно отводит взгляд Пиастри, чувствуя, как холод снаружи медленно уступает новому, неизвестному теплу внутри. — Я никуда не спешу. Оскар делает осторожный шаг вперед и усмехается. Быть может, кофе вовсе не такой уж дрянной напиток.