Желанная

      С виду скромна и серьёзна, а внутри похлеще той девки из кабака. Микаса устала корить себя за порочные мысли. Внутри плескался взрывоопасный коктейль, который грозился вот-вот перелиться через край. Ей хватало разума и наблюдательности понять собственную привлекательность, почувствовать, как она очаровывает парней одним своим видом. Аккерман не из той приторно-сладкой категории, за которой бегают стаями. Отнюдь. Её удел — длинное послевкусие, глубина и многогранность. Ею восхищаются, любуются, но завоевать пытаются самые отчаянные, да и то нелепо.       Печально и скучно.       Она слишком рано повзрослела. И к семнадцати годам интерес возник, да только не совсем по возрасту. Непорочная юная влюблённость пошла по боку. Посиделки под звёздами, робкий шёпот, неуверенные прикосновения и поцелуи в щёчку — ерунда. Кому это надо? Ей точно нет. Никак не трогает. Может, тому виной её странные отношения с Эреном, в которых она превратила себя в мамочку-наседку? Микаса не знала ответа, зато точно знала, чего хочет.       А хотелось простого женского — расплавиться в крепких горячих руках, тех, что с давними рубцами, грубыми мозолями, тех, что умеют касаться и ласково и смертельно сильно, до сломанных костей. Хотелось рвать ногтями кожу на гранитных мышцах, чтобы убедиться — там не камень и не сталь, там живой человек. Хотелось бесконечно покрывать поцелуями многолетние шрамы, некрасивые, рваные. Хотелось вгрызаться зубами в рёбра, чтобы добраться до самого сердца. Хотелось, чтобы кто-то сжал юное тело (не хрупкое, с этим увы) в железные тиски жилистых рук, оставил много следов-меток от пальцев и губ. Хотелось почувствовать себя по-настоящему желанной. Хотелось наконец побыть слабой рядом с тем, кто сильнее.       Куда ей с такими запросами совращать сверстников?       А нужного человека искать не пришлось. Он ведь был рядом. Капитан… Помнится, она никогда не смотрела на него с детским восхищением в отличие от остальных. Воспринимала как старшего, более опытного. Уважала, училась у него. А к семнадцати, к своему несчастью, взглянула под новым углом. Микаса не сразу поняла свои новые ощущения. Но они неумолимо росли и крепли. Пропитывали её мышцы, наполняли вены, туманили разум.       И вот ей уже девятнадцать. Позади два года тяжёлых размышлений. Два года заключения в цепях, выкованных собственными принципами и совестью. А напряжение в теле только усиливалось, отравляло с каждым днём. И как на зло, их контакты с капитаном стали чаще, плотнее. Они вроде даже невольно образовали команду. В рядах Разведчиков Аккерман негласно считалась его правой рукой.       Но два года она провела не только в самобичевании. Она изучила его. Хладнокровно наблюдала, подмечала малейшие детали. Порой обзывала себя маньячкой. Но всё равно каждый день ловила взглядом его жесты, мимику, втягивала запах чая из кружки на письменном столе, пробовала на вкус тонкий аромат мыла от его одежды и волос, запоминала, как он держит перо, как перебирает цепкими пальцами жёлтые страницы, как сжимает рукоять клинка до белёсых костяшек, как поправляет воротник.       А ещё Аккерман узнала главное — для капитана она не просто подчинённая девчонка-солдат с хорошими навыками. Он смотрел на неё совсем иначе. И от этого меткого взгляда, пропитанного жаждой, горячим интересом, внутри неё что-то предательски ныло и трескалось. Вот нервно дёрнулся его кадык, когда она наклонилась за слетевшей со стола бумагой. Вот он облизнул сухие губы, когда она скинула плащ, а под ним мокрая рубашка облепила тело. Вот он прищурился, когда у конюшни какой-то солдат раскраснелся перед ней и завёл свою кадрильную песню. Она видела всё и даже больше.       О романах капитана за все эти годы не прозвучало ни одного гнусного слушка, хотя молодые разведчики жадны до этой темы. Будто никогда и ни с кем. Микасу это манило, как бабочку на огонь. Уж она то точно знала, что это не так. То он несколько дней раздевает её глазами, а во взгляде бурная мысль: выебать бы кого-то без обязательств, чтобы заткнуть нарастающий голод, а потом поехали дальше изображать безупречного чипстоплюя. А на следующее утро ведёт себя как кот, вдоволь налакавшийся сметаны. Однажды Микаса, сама того не ожидая, выследила жертву страсти капитана по незаметному следу — запаху. Ей оказалась медсестра, красивая аккуратная женщина. И от неё пахло мелиссой. А чай с мелиссой в части пьёт только капитан по вечерам.       Капитан, а вы оказывается тот ещё фрукт.       Чем больше Аккерман за ним наблюдала, тем сильнее тянулась и желала, хотя самой было стыдно это признать. Успокаивало одно — если в ней кипит лишь плотская жажда, то утолив её, она вряд-ли будет потом разгребать неприятности. Капитан не из тех, кто станет напоминать, подкалывать или закатывать истерики. Это точно не про него.       Судьба сама подкинула ей в руки шикарную возможность. Их вдвоём отправили с поручением в северный ковчег Марии — Фрайхет. По плану они должны были провести там несколько дней. Добрались к обеду и разделились. Скучные разговоры то солдат, то работников, пронизывающий ветер и мокрый снег. Аккерман устала и замёрзла, но упёрто делала бойкий вид. Под вечер капитан объявился с майором. Её прошибло нервным спазмом, когда седой майор с крайне печальным видом сообщил, что в части они не смогут их разместить, и предложил единственный свободный дом в распоряжении военных. Шутка про отдельные хоромы оказалась не смешной. Капитан нахмурился. Но явно не из-за того, что им придётся разделить жилплощадь на ближайшие дни. Дело было в части и в казармах. Они ведь с проверкой сюда приехали.       Пока они добирались до дома, снег облеплял спины. Леви часто хватался ладонью за левое плечо, и Микаса заметила там порез в пару дюймов длиной, но промолчала. Одинокий бревенчатый домик на окраине встретил их скрипом ступенек и двери. Внутри всё было вполне уютно, когда-то приходилось ночевать и в более захудалых хоромах. Они поняли друг друга без слов и молча занялись каждый своим делом, Леви дровами и печкой, Микаса ужином. Первая фраза прозвучала, когда по воздуху потянулось долгожданное тепло и треск разгоревшихся дров наполнил пространство. — Давайте помогу с порезом. Где вы умудрились?       Он бросил недоумённый взгляд с порога и не спешил с ответом. — У этих оболтусов всё через задницу. Даже лезвия по нормальному сложить не могут,— буркнул Леви, стягивая рубашку.       Он как будто специально размял затекшие руки, подставив под тёплый свет лампы нагой рельефный торс. Микаса виду не подала, но мысли обуздать не смогла. И вот он уже перед ней, сидит на табурете и испытующе смотрит снизу вверх. Пытка какая-то. Она медленно отвела взгляд, а в груди вдруг томно зажгло, воздуха стало не хватать. Рука потянулась за бутылкой с чем-то крепким. Аккерман подняла белый флаг, ушла из-под обстрела взглядом ему за спину.       Сдержаться только не смогла. Пока она промывала порез, пока накладывала повязку, пальцы предательски сильно впивались в его горячую кожу, проверяли знаменитые мышцы на крепость. Взгляд то и дело срывался в сторону, врезался в переплетения вен на руках и шее, в блеск капель на его смоляных волосах, в остроту губ, в изгибы ключиц и мышц на сильной груди. А он ведь всё замечал, и её касания, и дыхание, глубокое, частое.       Быстрый ужин прошёл в тишине. Микаса не находила себе места, поэтому поспешила скрыться с нелепым оправданием. В пустой комнате она выдохнула. Тепло от печки туда ещё не добралось, и холод скинул с мыслей пелену. А вместе с ней Аккерман скинула с себя одежду, вооружилась мылом и полотенцем. Вода в кастрюльке плохо прогрелась, но Микасе это было не важно. Она запуталась. Проиграла собственным желаниям. И не могла решиться. Но капитан по-мужски взял это на себя.       Скрип двери нарушил тишину. Она знала — он здесь. Медленно скользит взглядом по её мокрому голому телу и, наверное, уже представляет, что будет с ним делать. Страх уколол, а вместе с ним внутри разразился ураган томления. Тихий звук шагов. Всего три, не больше. Горячее дыхание коснулось шеи, побежало вниз по позвоночнику. Чужие губы, сухие и жгучие, коснулись кожи, прожгли до кости. — Ты разве не об этом думала?       Она молчала, не сопротивлялась и не отрицала. Думала, конечно, думала. Много вечеров и бессонных ночей думала, какой вкус у ваших губ, капитан, как горячи ваши руки, и как сильно они могут сжимать податливое тело. Голова кружилась от одной лишь мысли.       И вот он стоит за спиной в непозволительной близости. Лижет жарким дыханием нежную кожу, гуляет взглядом по точёным изгибам шеи и плечей, невесомо касается кончиком носа густых волос и наполняет лёгкие запахом. Её запахом. Тем самым, сокровенным и личным. А она забывает как дышать.       Минута немого ожидания — ответ. Все замки и преграды прочь. Грубые ладони легли на талию, медленно, будто дразнясь, очертили изгибы. Она хороша собой, и она об этом знает. Поэтому незаметно льнёт к нему бёдрами и спиной. Чувствовать, нужно больше чувствовать. Ей это необходимо как воздух. Ладони мозолистые, шершавые, но от одного их жара тело плавится воском, а сердце гулко колотится в рёбра. Цепкие пальцы липнут, прощупывают каждую косточку рёбер. Не нежно, с чувством обладания, по-хозяйски резко, по-мужски настойчиво. И должно быть, впервые Аккерман отпускает поводья ситуации. Потому что знает, что они в руках, которым можно доверять. Она саму себя отпускает в эти руки, а внутри плещется буря. Как будто целый век ждала и скучала. Как будто умирала мучительно долго без глотка его запаха.       Тихий стон срывается с влажных губ, когда грубые пальцы касаются груди, сминают её осторожно, будто пробуя на вкус. Пути назад нет. Ей он и не нужен. Она тянет подбородок выше, оголяя изящную шею для поцелуев, то нежных, то грубых, льнёт сильнее и сильнее, чтобы растаять в его объятиях. Его терпение в какой-то момент лопается. Он рычит низко и приглушённо, резко разворачивает её за плечи и впивается в губы. Микаса упускает момент, когда её спина с глухим шлепком встречает стену, а ноги отчаянно обхватывают чужие бёдра.       Ей больно. Она вскрикнула. Для первого раза, наверное, не очень удачная поза. Но думать об этом уже поздно. Внутри распирает, давит на мышцы несильно, но ощутимо. Капитан замер, чтобы дать ей возможность привыкнуть. И боль постепенно стихает, её место занимает незнакомое тягучее чувство. Он отвлекает на поцелуи, ласкает шею, ключицы с неприсущей ему нежностью, поглаживает грудь. Аккерман знает: он не будет нежен, не в его это стиле. И если бы ей нужна была нежность, она бы обратилась по другому адресу.       В голове бардак, мысли путаются, теряются в урагане импульсов и ощущений. Она чувствует только тело, своё, его. Стонет громко, выдирает звук из самых лёгких. Впивается пальцами, ногтями в железные мышцы на плечах и лопатках, рвёт в экстазе кожу. Шире разводит ноги. Движения с каждой минутой становятся быстрее, грубее, глубже. Он отбросил лояльность. Каждый раз с силой входит до упора, берёт её всю целиком, без остатка, с той жаждой и голодом, что накопились за последние месяцы.       И возьмёт ещё не один раз за ночь под мелкую дробь дождя со снегом за окном. Будет долго покрывать её тело поцелуями, то ли жадными, то ли ласковыми. Водить пальцами там, где очень мокро и горячо, дразнить, распалять и снова брать, срывая с губ стоны рваными поцелуями. А утром, голая сонная Аккерман заменит ему на столе завтрак. Он сам им займётся. Но только после того, как вновь покажет ей, что значит быть желанной.