Желанная

      До неё слишком поздно дошло, в чей капкан она добровольно попалась.       Думала, пожар разгорелся раз и больше её не заденет. Какая же наивная…       Живот пробило нервным спазмом от осознания, что по факту кое-кто затянул потуже ошейник на её тонкой шее. Руки похолодели. Дыхание спёрло. Она не моргала и не могла издать ни звука.       А капитан терпеливо смотрел ей в лицо и ждал единственно верного ответа. Расслабленно так и спокойно, словно только что говорил о классической музыке, а не о планах на грядущую ночь.       Ей по черепной коробке изнутри крупной дробью била его фраза, прозвучавшая минутой ранее: «Это не предложение, Аккерман». Сухо и увесисто, будто на плечи положили гранитную плиту. И в тот момент она поняла, что замок на её шее захлопнулся. Никуда не деться. Не воспротивиться. Не устроить бойню за собственную свободу. Ничего не сделать. Перед ним она бессильна. Не только в плане служебного положения и званий. В плане личности.       У Аккерман это дорогого стоит.       Она саму себя загнала в ловушку, когда проиграла похоти собственной плоти и выбрала именно его. И как теперь могла догадываться, капитан ждал этого долго и терпеливо. Вообще, терпения у него всегда было достаточно — это она за минувшие годы отлично заметила.       Микаса шумно сглотнула и насильно выдавила из себя банальную фразу: «Есть, сэр».       Занятный ответ, учитывая, что ему предшествовали слова: «Зайди ко мне после восьми». Точное распоряжение с пикантной начинкой между строк. Сложно было не понять, зачем ей приходить вечером… Оттого её и парализовало как оглушённую рыбу. Её вызвали в постель, а она — «есть, сэр». И ничего против сказать ему не может. До чего докатилась… А ещё осуждала девок из Военной Полиции, которые таким путём выбивают себе льготы и звания.       Капитан коротко кивнул и пошёл дальше по плацу в сторону канцелярии. Аккерман осталась один на один с собственными терзаниями. Воспоминания о той ночи скребли по внутренностям острыми когтями. Она запомнила всё, до мельчайшей подробности, и это пугало. Она наивно надеялась, что это пройдёт бесследно, замнётся, забудется. С кем не бывает? Она не хотела ввязываться во что-то большее, не хотела вешать на шею якорь ответственности за отношения, не хотела лишаться элементарной свободы. Но всё обернулось ровно противоположно.       Она подумала, ей крупно повезло, когда выяснилось, что обратный путь из Фрайхета им предстоял в компании с каким-то офицером. Об откровенных разговорах и уж тем более контактах с капитаном более, чем служебных, можно было забыть в присутствии постороннего. К концу второго дня Микаса окончательно расслабилась, решила, что всё и впрямь кануло в небытие, между ними вновь только служба и общий долг. По возвращении в Трост капитан погряз в своих делах настолько, что она видела его один раз за три дня, и то мельком. А на четвёртый день он объявился и заявил о своих правах на неё в своём стиле — прямо, коротко и решительно. Хоть бы многозначительно улыбнулся для приличия, но куда там…       Аккерман на ватных ногах поднималась по лестнице, когда приблизился назначенный час. Лампы лениво бросали свет на затёртые каменные ступени. В офицерском корпусе Микаса бывала считанные разы за годы службы. Щёки пылали, сердце мелко дрожало. Она чутко прислушивалась к звукам — не хотела попасться кому-то на глаза. Коридор освещался плохо, из-за дверей порой доносились голоса, смех, разговоры. Она знала, какая именно квартира ей нужна, как мышь тихо шла вдоль стены, прячась под покровом темноты. Оказавшись у нужной двери, жадно втянула в лёгкие воздух и поджала губы.       Раз             Два                   Три       Постучала скромно, костяшкой указательного пальца.       — Войдите, — как и прежде сухой ответ раздался за дверью.       Переступить порог пришлось. У неё внутри что-то с хрустом ломалось, трескалось. Оттого в ушах гулко звенело. Аккерман подняла на капитана испуганный стыдливый взгляд, когда дверь за ней захлопнулась, но он даже не смотрел в её сторону, увлечённо перебирал документы из двух картонных папок, хмурился, потакая уже давно заложившимся морщинам меж бровей.       — Я не вовремя?       Ей хотелось услышать утвердительный ответ. По спине пробежали мурашки.       Леви метко взглянул на часы на угловой этажерке и перевёл всё внимание обратно на бумаги.       — Нет. Как раз. Садись.       Впервые Аккерман чувствовала себя так неловко в его присутствии. Она саму себя не могла узнать, как будто наблюдала со стороны и прозревала от ощущений, которые фейерверками вспыхивали, стоило капитану оказаться в её поле зрения. Как всё так обернулось?       Она опустилась на стул неслышно и замерла, словно выточенная из дерева статуя. Идеально ровная спина, гордо (хотя скорее напряжённо) поднятый подбородок, полный надежды взгляд на дверь, а в голове лишь одна горящая лампочкой мысль: «удрать бы». Она сидела к выходу лицом, натянутая, словно тетева, готовая дикой ланью сорваться с места и умчаться прочь. Память предательски заняла весь разум воспоминаниями о той ночи. Внутренности опалил опасный пожар. Сердце ещё сильнее заколотилось.       Её словно иглой кольнуло, когда капитан поднял на неё глаза. Острый взгляд исподлобья. Едкий и точный. Проникающий глубоко под кожу. Сводящий с ума. От него в груди заныло.       Он навис над столом, над последней жёлтоватой бумагой, словно хищник в засаде. Долго сверлил её взглядом, оценивал, изучал. Аккерман сдалась, с глубоким вздохом опустила голову, будто в знак своей покорности, и осторожно заглянула ему в лицо.       Она и раньше замечала, что у капитана глаза меняют оттенок, будто отражают настроение. Когда он спокоен и расслаблен, в них разливаются холодные северные моря. Когда его обуревает злость, они темнеют, как вечернее небо, затягиваются чёрными тучами и мечут молнии. В тот вечер в них смешался и глубокий синий и строгий графит. Аккерман поняла — разговор предстоит тяжёлый. Она этого ждала, в конце концов, не первый день его знала, оттого и боялась оставаться с ним наедине.       — Вроде бы, так нервничают перед первым разом.       Он забросил первую удочку. В строгом голосе просквозил лёгкий укор.       — Просто сейчас я в трезвом уме и ясной памяти, — на выдохе ответила она с неловкой улыбкой.       — Ммм… А в тот раз ветром трезвость выдуло?       Зря она взялась тягаться с ним в остротах.       Зря.       Микаса не понаслышке знала манеру общения капитана, и неровные углы его фраз уже давно перестала воспринимать на личный счёт. Но признаться, он был вторым человеком, кто мог её серьёзно задеть.       Она молчала. Путного ответа в голову не приходило, и понимания, как вести диалог тоже.       — Ну так что? Куда трезвость делась? — а капитан беспощадно вытягивал из неё ответы.       Она упорно молчала. Сверлила глазами дощатый пол.       — Аккерман. Неужели ты правда думала, что одноразовым перепихоном всё закончится?       Вторая удочка.       Микаса стала пунцовая. Скукожилась от стыда, поджала губы и втянула голову, словно волосы и одежда могли хоть как-то её спрятать.       — Надеялась, это точно, — добавил Леви всё с тем же укором. — Я же тебя насквозь вижу.       Пожалуй, выговор она заслужила. Воспринимала его нотацию с пониманием, знала ведь прекрасно, что натворила дел. Упрёки и чувство стыда должны пойти на пользу. Вот только… Чем закончатся эти нравоучения?       — Ну… перепихоном это сложно назвать.       В ней неожиданно проснулась смелость, та самая, из-за которой заварилась вся эта каша. Голос прозвучал тихо и ни разу не дрогнул.       Леви от удивления прищурился.       — Сочту за комплимент.       Аккерман снова взглянула ему в глаза, мягко, даже заигрывающе. А про себя подумала, что, может быть, так он сменит гнев на милость.       Опасная усмешка показалась на его лице в ответ и разбила её надежды вдребезги. Он же сказал, что видит её насквозь, и проснувшейся кокетке удивился, но на уловки не купился.       Вопросов он задал ей достаточно и ждал на них ответа. А терпения у капитана Леви хватает — Микаса это хорошо усвоила в очередной раз. Под пристальным взглядом пришлось поднять белый флаг.       — Что вы от меня хотите услышать? Я… Я не знаю, что на меня тогда нашло.       — Всё ты прекрасно знаешь, Аккерман, — резко перебил Леви. — Тупая банальная фраза.       Микаса хоть и привыкла к его неприкрытой прямоте, но реагировать на неё ровно не всегда могла. Оттого в возмущении округлила глаза.       — Ладно, — она облизнула губы. — Да, надеялась, что всё закончится на той ночи. Да, дала слабину.       Вторая попытка. И снова мимо.       — Не слабину ты дала, Аккерман. Ну это ладно. А если как есть?       Микаса недовольно фыркнула. Петля на шее затягивалась. Он требовал ответа, и она должна была его дать.       — Как есть? Как будто это новость, что бабы липнут к вам, как мотыльки на пламя. Харизма у вас такая, капитан.       На мгновение показалось вот он — верный ответ и конец допроса. Но. Опять промах.       — Юлишь. Давай искренне, Аккерман.       Ей надоело. Стыд и испуг испарились окончательно. Возмущение вспыхнуло ярким пламенем. Она с психу даже подскочила со стула и отчеканила громко и чётко:       — Да..! Да вы же сами пошли за мной в комнату! Хотите сказать, сами не раздевали меня глазами все эти месяцы?! Или из вредности наряды, где подальше, давали солдатам, которые глазки мне строили?! Куда ваша трезвость пропала, капитан?       Леви медленно поднялся.       Между ними остался лишь стол и несчастные десять сантиметров разогретого воздуха. Глаза в глаза. Аккерман сверлила его недовольным взглядом, дышала тяжело. До неё постепенно доходило, что, в каком тоне и кому она заявила такое.       В самом главном она ему, конечно, не призналась, но Леви решил оставить это на десерт. Севшим, с глубокой хрипотцой голосом он ответил:       — Вот теперь искренне, — и улыбнулся загадочно. — А так же искренне, как в ту ночь, сможешь повторить? Так же сладко скулить на ушко? А, Аккерман?       Лицо у Микасы изменилось вмиг. Возмущение, запал и смелость будто штормовым ветром сдуло. Глаза расширились, уголки губ опустились, щёки загорелись. Она шумно и жадно втянула в лёгкие воздух, а он, как назло, пропитался запахом. Его запахом. Терпким, плавным, с горьковатой брутальностью, от которой крышу сносит.       — Если нужно помочь, так ты скажи, — льдистые глаза смотрели на неё с хитрым умилением, как на ребёнка, которого просили зайти в кабинет к зубному.       Она себя и чувствовала мелкой, ничего не смыслящей девчонкой. Боялась, смущалась до тошнотворной паники, которую ненавидела всеми фибрами души. И саму себя в тот момент презирала. Куда делась знаменитая смелость? Рассеялась как дым, когда дело коснулось того, чтобы раздвинуть ноги перед капитаном Леви? Было бы проще начинать с чистого листа, но свою девственность она уже добровольно ему отдала. Воспоминания вызывали противную тряску, накидывали ярмо на шею, напоминая, что она тогда подписала себе приговор.       И деваться было некуда. Факт. Неизбежность. Положение безвыходное.       Ей пришлось себя пересилить. Бросить вызов и себе и ему. В конце концов, капитан её привлекал, с этим сложно было поспорить. А про харизму она не соврала, многие мечтали оказаться на её месте. Слишком поздно осознала положение, в которое вляпалась — это уже её проблемы. Если волк вцепится в шею оленю, он не разожмёт челюсти, пока добыча не сдатся.       Она облизнула губы в очередной раз. Леви внимательно проследил за этим жестом. Выдохнула. Скинула с плеч китель и аккуратно повесила его на спинку стула. Клацнули застёжки на сапогах. Она поднялась, посмотрела ему в лицо с дерзостью, чтобы от голодного взгляда понять, что сама этого хочет. Щёлкнул ремень на брюках. Руки делали. Она не сводила глаз. Рубашку снимать не спешила, интуитивно знала, чего он хочет. Сама хотела быть перед ним такой — игривой девочкой. А они семенят босыми голыми ножками по полу в рубашках, которые коварно прикрывают те самые части тела. Педантично поставила сапоги под стул, сложила брюки и портянки. Расстегнула рубашку поглубже и посмотрела на него с немым вопросом «и что теперь, капитан?»       А капитан дал ответ однозначный и точный, когда глазами указал на стол. Невольная мысль закралась в голову: он не ценитель классического исполнения. В их распоряжении была кровать, но он предпочёл стол и убрал подальше перо с чернильницей. Аккерман с лёгкостью запрыгнула на столешницу. Холодная поверхность опалила кожу. В ушах клокотал стук собственного сердца. Тело изводил пожар, знакомый, но ещё совсем не привычный. Она ждала. Боролась с собственным страхом. Изводилась в томлении.       Вздрогнула от его прикосновения, когда грубые горячие ладони легли на коленки с негласным требованием их развести. Капитан смотрел в глаза сухо, строго, настойчиво. Её самообладание крошилось. На касание она отреагировала далеко не сразу, с последними искрами дерзости заглядывала ему в лицо, молча говоря «не буду». Лишь когда цепкие пальцы впились в кожу до пощипывающей боли и забрались под коленки, она сдалась. Подпустила его непозволительно близко. Подчинилась, ответив на властный поцелуй. Прогнулась в пояснице, когда её обхватила крепкая рука.       Рубашка оставалась на ней недолго, вскоре упала на стол с хрустом надорванного шва, а следом за ней и лента, которой была обмотана грудь. Капитан был резок и нетерпелив. Это чувствовалось во всём: в каждом его касании, в дыхании, в движении губ и языка. Будь его воля, он взял бы её уже без прелюдий и лояльности. Грубо, ненасытно. Но, очевидно, что-то его останавливало. Что-то невесомое, незримое заставляло его прикасаться к ней властно, но черту не переходить, требовать, но не принуждать.       Её тело становилось податливым, мягким, как положено женщине, теряло солдатскую сталь под гнётом первобытных инстинктов. И у Леви кровь начинала бурлить в жилах от этого ощущения. Микаса Аккерман, второй сильнейший воин, первоклассный солдат и убийца титанов стала на его столе женщиной. Обворожительно красивой, юной, сочной, дерзкой и непокорной. Женщиной, которой невозможно было надышаться.       Приглушённый стон так приятно потревожил слух. Она не смогла сдержаться, когда крепкие ладони напористо сжали грудь, когда указательный палец дразняще чирканул по соску. Она вся была как оголённый нерв, чувствовала его касания каждым миллиметром собственного тела, и внутри вспыхивали фейерверки. Она проиграла самой себе и приняла поражение.       Капитан хрипло прошептал на ухо:       — На спину опускайся.       И провёл пальцем от затылка вниз по позвоночнику с неожиданной нежностью, словно уговаривая. Её укольнуло шершавое чувство. Кому как не ей было знать, что этот тон означал. Нежный жест — непонятная формальность, то самое, что мешало ему принудить. А весь сок таился в голосе, где не было ни капли ласки, лишь сухая строгость. Она взглянула ему в глаза, будто в очередной раз, в последний, пытаясь возразить, и опустилась на спину, с позором для себя понимая, что между ног уже очень мокро. Лакированная столешница обжигала холодом. Микаса видела из-под приопущенных ресниц, как последний кусок ткани с её тела исчез в кармане чужих брюк. Слышала сквозь свинцовую пелену, как брякнула бляшка ремня. Почувствовала, как его палец по-хозяйски коснулся её там.       В этот раз она не скулила не ушко.       В этот раз она стонала до хрипа.       Вскрикивала. До боли впивалась пальцами, ладонями в столешницу, скребла по ней ногтями. А под конец в её сиплых вскриках можно было разобрать молящее «капитан».       — По имени, Аккерман, — на выдохе отозвался он.       Микаса нашла в себе силы посмотреть ему в глаза. Мимолётно, бегло, но основательно читалось в её взгляде «и не мечтайте».